– Чертовская штука этот самый снег, – начал Росс в порядке предисловия, – не могу сказать, чтобы, на мой взгляд, в нем было нечто целительное. Могу вынести сколько угодно воды и грязи, пусть на градуснике будет два дюйма ниже ноля или сто десять градусов в тени[23], могу претерпеть среднего размера циклон, но этот пушистый хлам, падающий на наши головы с неба, всякий раз сводит меня с ума. Должно быть, причиной тому, что снег наводит такое смятение, служит полное преображение всех предметов вокруг тебя. Ну, это как если у тебя есть жена и ты утром уехал, оставив ее дома в стареньком голубом ситцевом халатике, скачешь потом весь день и вечер, а потом сталкиваешься с ней нос к носу в далеком городе – в вечернем платье из белого шелка, с веером из страусовых перьев, обезьянничающую с пучком каких-нибудь там лилий в руках. Что тогда покажет твой карманный компас? Тебе придется поцеловать ее, прежде чем обретешь присутствие духа.
Понемногу течение слов Росса вознеслось к облакам (так мне было приятно представлять) и там сконденсировалось в мелкие снежинки мысли; и мы сидели возле печки молча, как подобает и добрым друзьям, и непримиримым врагам. И я думал о преамбуле нашего разговора: о словах Росса про таинственное влияние на человека горностаевых лапок чудовища, которое сейчас укрывало собой наш маленький мирок, и понимал, что он прав.
Среди всех забавных безделушек, тайн, головоломок, индейских даров[24], крысоловок и хорошо замаскированных благодатей, которыми боги осеняют нас с олимпийских вершин, самым тревожным и зловещим является снег. Научный анализ закрепляет за ним абсолютную красоту и чистоту – и это заставляет нас с подозрением посматривать на химию.
Снег укрывает мир, и – о! – мы уже живем на другой планете. За одну ночь снег прячет под собой старые шрамы и знакомые уголки, от которых нас либо с души воротит, либо без которых мы не можем жить. И потому тихо, не поднимая лишнего шума, мы облачаемся в свои расшитые одеяния, влезаем на коня принца Камараз Замана[25] или в запряженные оленями санки, уносящие в белую страну, где сливаются воедино семь цветов.
Это происходит, когда наша фантазия способна превзойти гибельность снега.
Но некоторые уголки земли посещает снежное безумие, прекрасно известное людям, взбудораженным и сбитым с толку возмутительной вуалью, скрывающей под собой единственно известный им мир. Этой белой колдунье, мановением своей палочки кружащей разум покорных ей простофиль, в городах отводится комедийная роль. Алмазная пряжка на ее башмачках сходит за изморозь; своим пируэтом она предваряет бесцельный карнавал.
Однако в местах пустынных снег полон издевки и ехидства. Лишив мир границ и пределов, он не позволяет нам опереться ни на какую другую сферу. Он превращает землю в твердь под ногой; он оставляет нас цепляющимися и спотыкающимися в пространстве враждебного пятого элемента, зловредность которого превосходит его необычайность и красоту. В дальних краях Природа, низменная комедиантка, дурачит людей. И хотя сама она рекламирует человека как свое наилучшее произведение, похоже, что стряпала его эта дама с почти немыслимой беззаботностью и неряшливостью. Односторонний и неуравновешенный, сложенный из соединенных вместе двух неравных половинок, он должен трусить своей эксцентричной тропой. Падает снег, тьма ложится на него, а забавный двуногий человечек плутает и плутает аккуратными кругами, пока не сдастся наконец на развалинах своего дефективного сложения.
В глотке жаждущего снег становится подобием купороса. С виду вполне годящийся в пищу ангелам, он обжигает рот, как имбирь, лишь увеличивая муки жаждущего. Снег является производной воды, воздуха и какого-то холодного, нездорового огня, из которого было изъято тепло. Впрочем, говорили о нем и хорошее; те же поэты, покорившиеся снежным чарам, ежась под ледяным прикосновением снегопада перед собственной входной дверью, положили на бумагу вечные мелодии, воспевающие его красоты.
И все же для самого печального из облаченных в пальто оптимистов снег представляет собой истинную напасть… губительную казнь, которой удалось избежать Фараону. Снег благодетельно укрывает пшеничные поля, повышая тем самым урожай, – но Мукомольный Трест хватает нас за горло подобно гнойному тонзиллиту. Снег распространяет полы своего белого камзола на красные рубцы гористого севера – и Аляска рождает жанр своего рассказа. Чахлый и бледный предатель, он укрывает странника, закопавшегося в него на вершине горы от леденящего мороза, и, растаяв на следующий день, топит его брата, застрявшего внизу, в долине.
В худшем своем размахе он и замок, и ключ, и плавильный тигель, и волшебная палочка Цирцеи. Заперев человека в уединенном ранчо, горной избушке или лесной хижине, снег превращает самых стойких в обезьян и тигров. Он превращает в стекло сердца слабых, делает их языки подобием детских погремушек, предает их души беззаконию и тоске. И дело совсем не в изоляции; снег не просто перекрывает дорогу – он творит Химический Тест.
