Невзирая на жар, исходивший от раскалившейся печки, в комнате было холодно; так что за разговором мы с Россом то и дело ежились, наполовину от нервов, а на другую половину от морозного сквозняка. Посему он извлек бутылку, повар принес кипящей воды, и мы соорудили себе по внушительному тодди[21], чтобы как-то оборониться против нападений борея. Мы часто чокались. И при этом стаканы пели тем тонким звоном, которым поют отрывающиеся с карниза сосульки или целая тысяча граненых стекляшек на канделябре Людовика XIV, щебет которых я однажды слышал на танцульке для квартирантов в гостиной пансиона за десять долларов в неделю на Грамерси-сквер. «Sic transit…»[22]
Молчание обитает и в жуткой красоте снегов, и в Сфинксе, и в звездах; но те, кто полагает, что все на свете, начиная от безвинного табльдота до Распятия, можно истолковать через музыку, способны подобрать подходящий ноктюрн или там симфонию, которые выразят отрешенность этого мира, занавешенного от нас снегом. Звон стекла и бутылки, эолийский посвист сквозняков в трещинах стен, густой тромбонный голос ветра, доносящийся из каньона внизу, вкупе с вагнеровским громом кастрюль и сковород под руками кухаря соединялись в моем восприятии в порывистую, диссонирующую мелодию. К ней добавлялся вполне приемлемый аккомпанемент, складывавшийся из шипения поджаривающейся ветчины и оленьей котлеты с посвящением в виде умиротворяющих испарений подлинной яванской сигары, сулившей истинное утешение нашим исстрадавшимся душам.
Повар подал к столу исходящий парком ужин. Демократично кивнув мне, он швырнул на стол тяжелые тарелки – словно метательное кольцо или древнегреческий диск. Я смотрел на него с любопытством, одновременно оценивая и примиряясь. Ни один пророк не мог бы сказать нам, когда закончится метущая снаружи лихоманка; но если снегопад застал тебя под кровом, лучше всего заручиться благодетельным расположением кухонных дел мастера. Однако на лице и в манерах сего борца с кухонной утварью я не мог прочитать ни обращенной ко мне симпатии, ни одобрения.
Росту в нем было пять футов девять дюймов, к нему присоединялись две сотни фунтов банального, наделенного бычьей шеей и красной рожей спокойствия. Одет он был в коричневые полотняные брюки, слишком узкие и короткие, а также синюю фланелевую рубашку с закатанными выше локтя рукавами. На лице его почивало выражение мрачное и невозмутимое, показавшееся мне преднамеренно помещенной туда маской, как бы не позволявшей этому человеку проявлять присущее ему дружелюбие, каковое, на его взгляд, лучше было скрывать. А потом я позволил ужину полностью завладеть моими мыслями.
– Заканчивай возиться, Джордж, – проговорил Росс. – Давай-ка лучше поедим, пока жрачка не остыла.
– Жуйте себе на здоровье, парни, – ответил повар. – Я свое съел на кухне перед закатом.
– Как думаешь, Джордж, много снега сегодня выпадет? – спросил хозяин ранчо.
Джордж уже повернулся, чтобы уйти на свою кухню. Он медленно оборотился, и на его лице, как мне показалось, проступили следы вековечной мудрости и познаний ушедших веков.
– Может, выпадет, – с задержкой ответил он.
На пороге кухни он остановился и поглядел на нас. Мы с Россом подняли ножи и вилки, обратившись к нему со всем возможным вниманием. Некоторые люди обладают способностью привлекать к себе внимание остальных, не говоря ни слова. Их жесты действуют более эффективно, чем крик.
– А может, и нет, – добавил Джордж, возвращаясь к своей печке.
После того как мы поели, он вошел и собрал опустошенные тарелки. Он постоял перед нами какое-то мгновение, в то время как деланая суровость на его лице становилась все более глубокомысленной.
– Снегопад может остановиться в любую минуту, – сказал он, – а может затянуться на всю неделю.
Удалившись в дальний конец своих владений, Джордж налил горячей воды в моечный таз, раскурил трубку и устроил столовой утвари положенное омовение. После чего он осторожно развернул лоскут старого подседельника, извлек из него книжицу в бумажном переплете и уселся читать возле тусклой масляной лампы.
Тут хозяин ранчо выложил на убранный стол табачок, выставил бутылки и стаканы, и я понял, что оказался в глубоком желобе, по которому вот-вот, громыхая, польется поток его словес. Тем не менее я все-таки был отчасти доволен судьбой, если сравнить ее с участью покойного Томаса Таккера, которому пришлось пением оплатить ужин, тем самым удвоив страдания собственные и муки хозяина дома.
