И лишь настоящий мужчина способен ответить на него реакцией, продуктами которой станут драхма-другая поташа и магнезии с легкой примесью Адама, Анании, Навуходоносора[26] и капризного дикобраза.
Но где ж тут история, спросите вы… хорошо, начинаем рассказ.
За дверью раздался стук (ну не полно ли это глубокомысленное начало намеков и аллюзий, о лучшие из покупателей лучших бестселлеров?).
Мы отодвинули задвижку, и внутрь ввалился Этьен Жиро (как он впоследствии назвал себя). Но тогда он был всего лишь червяком, сражающимся за свою жизнь под бременем окутавших его убийственных белых кристаллов.
Прокопавшись сквозь слои снега, пальто, шарфов и плащей, мы извлекли оттуда живое создание с вандейковской бородкой и удивительными бриллиантовыми перстнями. Подвергнув это существо обязательной в таких случаях обработке – растиранию снегом, вливанию горячего молока вместе с виски по чайной ложке, – мы привели его в состояние выпускника, достойного диплома в виде хлебной водки, влитой на три пальца в стакан горячей воды. Один из подручных, повинуясь трубному гласу Росса, уже загнал шатающегося пони незнакомца в крытый кораль, где содержались животные.
Перейдем к краткому изложению биографии Жиро.
Как мы поняли, Этьен первоначально был оперным певцом; однако бедствия и снег сделали его «non compos vocis», то есть лишили голоса. Бедствия персонифицировались в виде выброшенной на мель Сан-Сальвадорской оперной компании, периода трудов на втором этаже отеля, а после – работы в качестве профессионального хироманта, кочующего из города в город. Ибо, подобно прочим профессиональным хиромантам, всякий раз, когда ему случалось продвинуться по Линии Сердца, он немедленно двигался и по Линии Наименьшего Сопротивления. И хотя Этьен не стал просвещать нас, мы сделали вывод о том, что он успел нырнуть в сумерки минут за двадцать до появления на сцене констебля и таким образом попал под этот снегопад. Снег он костерил самыми отборными и прочувственными словами – будучи уроженцем Парижа, Этьен любил снег той же самой страстной любовью, что и цветущая орхидея.
– Отв`атительное убожество! – высказался Этьен и принял еще на три пальца спиртного.
– Полное, литое и на кошачьих лапках, и еще белое-белое! – добавил Росс и последовал его примеру.
– Тухлое к тому ж, – проговорил я.
Повар не сказал ничего. Застыв в дверях, он взвешивал наш эмоциональный порыв, и каменное лицо его немедленно отправило мне два сообщения по беспроволочному телеграфу. Первое гласило, что Джордж считает наши порочащие слова в адрес снега пустым ребячеством; а второе – что Джордж не любит даго. Однако, поскольку Этьен был французом, а не итальянцем, испанцем или португальцем, я решил, что последнее сообщение ошибочно. И потому обратился непосредственно к отправителю: ясные глаза, вы и в самом деле имели в виду даго? – получив по тому же телеграфу вполне определенный смертоносный и психический ответ в виде трех «да». Тут я подумал, что, судя по всему, для Джорджа все иностранцы попадают под определение «даго». Что ж, мне уже случалось раз говаривать с другим лагерным кашеваром, который считал, что Mons., Sig., и Millie (так на замиссисипском наречии произносится Mlle, мадемуазель) – имена итальянские; тот повар поэтому удивлялся скудости неороманских имен… так что, почему бы и нет…
Я уже говорил, что снег есть испытание, посланное человекам. День или два Этьен простоял у окна, терроризируя ногти на пальцах рук, вскрикивая и стеная по поводу отсутствия разрывов в сплошном полотне. С моей точки зрения, Этьен был столь же непереносим, как и снег; и в поисках облегчения уже на второй день я отправился посмотреть, как там поживает мой конь. И, нелепо поскользнувшись на камне, сломал ключицу, подпав под испытание уже не снегом, а лежанием пластом на спине. Испытание болезнью, слишком уж часто посещающее нас, человеков.
Тем не менее я мужественно справлялся с ним. Теперь я сделался просто зрителем и со своей постели в большой комнате мог лежа наблюдать игру страстей человеческих с тем отстраненным, безличным бесстрастием, которое, по словам французских писателей, столь важно для литератора, а по мнению американских писателей, жизненно необходимо для специалиста по игре в «фараон».
– Я сойду с ума в этом отв`атительном, ни-ичтожном месте! – постоянно пророчествовал Этьен.
– Никогда раньше не думал, что Марк Твен станет скучен мне, – то и дело повторял Росс.
