— Маленькая, маленькая глупая пташка в клетке. — Эйлин дёрнулась, уворачиваясь от протянутой руки, но та все равно опустилась ей на голову и, как собаку, погладила по волосам. Голос мужчины был резким, скрежещущим и шипящим. Его рука в перчатке холодила кожу даже сквозь пожирневшие от нескольких дней без душа пряди, а дыхание душило своим зловонием. — Тебе стоило ответить на все вопросы сразу. Зачем ты упрямишься, Эйлин? То, что сделал мой брат, покажется тебе комариным укусом по сравнению с этими ребятами. Они хоть и люди, но… Мы все знаем, что самые ужасные преступления совершаются людьми. Во имя высшего блага. С именем бога на устах. И с абсолютной убеждённостью в непогрешимости тех, кто эти деяния совершает. Так ответь мне, Эйлин Маккензи, — он наклонился ниже, заглядывая ей в глаза, — стоит ли оно того, чтобы продолжать упрямо хранить молчание и отнекиваться? Мы ведь все равно узнаем все, что нам надо. Разница лишь в том, останешься ли при этом нетронутой ты.
— Поцелуй меня в зад. — Эйлин не знала, кому она отвечает в первую очередь: елейному голосу в своей голове или оказавшему совсем близко от неё лицу. Но молча ждали продолжения оба из них. — Сколько еще раз мне нужно повторить, что я ничего не знаю, чтобы вы мне поверили?!
Кожаный край впился в шею, затёкшие позвонки подозрительно хрустнули, а лоб с силой встретился с носом фиолетовой фигуры. Размах был слабый, но небольшого расстояния между лицами хватило, чтобы из носа мужчины хлынула кровь, и он отшатнулся, прижимая ладонь к носу.
Мужчина в фиолетовом молчал несколько мгновений, несколько долгих мгновений, во время которых единственным, что слышала Эйлин, было биение сердца в ее груди. Казалось, что даже оно стало звучать тише, замедлило свой ритм, лишь бы подстроиться под замершие фигуры вокруг. А затем резко сорвалось вперёд, врезаясь в ребра. Часы на стене защёлкали секундной стрелкой слишком быстро. И разлившийся поверх этого хохот обжигал кожу на руках невидимыми прикосновениями, — хотелось выть от боли, и, приподнявшись, Эйлин заметила на запястьях расползающиеся пятная пенящейся кожи.
— Сколько страсти. Побереги силы. Они тебе понадобятся, когда
— Это что, хороший и плохой полицейский?
— Считай, что да.
— Тогда боюсь, вы в пролёте, — хмыкнула Эйлин, надеясь, что ее сжатые в кулаки пальцы дрожат не слишком сильно. — Предпочитаю плохих парней.
Интересно, он издевался или серьёзно считал, что это поможет Эйлин продержаться еще несколько минут без накатывающей на неё истерики?
— Чего вы ждёте?! Приступайте! — рявкнула фиолетовая фигура.
Эйлин не видела ничего, но чувствовала суетящихся вокруг неё «сотрудников», ощущала на коже ветерок от их движений и нервно водила глазами, пытаясь уследить за их торопливыми действиями. Черный круг неожиданно перекрыл свет от ярко горящей над Эйлин лампой, а затем две латексные руки растянули веки на правом глазу. Легкие струйки воздуха и прорывающегося сквозь маски дыхания сушили роговицу и покалывали ее раздражением. Эйлин лежала неподвижно, слабо дёргая руками, словно пыталась вырваться; ее глаза непрерывно вращались, пытаясь уследить сразу за всеми.
Пальцы держали ее веки еще около минуты — так сказали часы на стене, — а затем на смену им пришёл холодный металл. Он царапал глаза, впивался в кожу и растекался по вискам слабой болью. Черный круг исчез. Теперь на его месте снова была яркая лампочка, на которой Эйлин безуспешно пыталась сфокусировать взгляд. Теперь латексные пальцы принялись за левый глаз. Что-то блеснуло в свете лампы, и Эйлин едва успела заметить длинную иглу, впившуюся прямо под правым глазом.
— Что… что вы делаете? — она пошевелила глазами, но к своему ужасу поняла, что может теперь смотреть только вперёд, на идиотскую яркую лампу, от которой вокруг теперь плясали оранжевые круги. Игла снова воткнулась в неё, на этот раз где-то под скулой. Зрачки расширились, и теперь перед Эйлин было уже несколько кружащихся в хороводе ламп. — Нет. Нет, нет, нет. Пожалуйста, нет. Прекратите!
