Маму буквально поглотили страхи, когда я перешел на автомобили. Я знаю, она боялась, что я пойду по стопам отца, но все же позволила мне увлечься тем, что отняло у нее мужа. Она позволила мне быть тем, кто я есть, и не пыталась внушить мне страх. Ее неизменная поддержка не только удерживала меня на земле, но и позволяла взлететь. Она была молчаливой опорой, когда я терпел неудачи и сомневался, стоит ли оно вообще того.
Она была моей скалой – всегда, даже когда я этого не заслуживал.
Конечно, она первая, кому я решил позвонить.
– Спенс. Я даже не знаю, что сказать, кому сказать и как это отпраздновать. – Она так взволнована, и это вызывает у меня улыбку.
– Знаю. Я чувствую то же самое. – Я бью кулаком по рулю, потому что это единственное, что приходит мне в голову.
– Так что дальше? – спрашивает она, а после я слышу, как она приглушенным голосом говорит кому-то на работе: – Мой малыш. Его взяли.
Затем раздается визг.
Я улыбаюсь. Ничего не могу с собой поделать.
– Я жду инструкций. Куда ехать и когда.
Пауза. Глубокий вдох.
– Дай мне знать, где мне нужно быть, – тихо говорит она.
Я знаю, как тяжело ей произносить эти слова. На какую жертву она при этом идет.
После смерти отца она поклялась, что никогда больше не ступит на трассу «Формулы‐1». Она видела мое увлечение картингом, но когда я начал гонять на автомобилях, особенно на трассах, где когда-то выступал мой отец, она не смогла этого выдержать. Хотя пыталась. Снова и снова. Впрочем, трасса не имела значения, результат был все тот же – паническая атака невероятных масштабов.
Но она все равно приходила.
Несмотря ни на что, мама старалась быть рядом со мной, когда я с трудом преодолевал эмоции, связанные с путем, который выбрал. Отцовским путем. А потом у нее случился приступ паники, такой сильный, что мы все подумали, будто у нее сердечный приступ.
То был последний раз, когда я позволил ей прийти на трассу.
Я уже потерял одного из родителей из-за гонок. И точно не собирался терять еще одного.
Я уверен, она испытывала похожие чувства. Отец был ее единственной настоящей любовью. Она видела, как он умирал. Я – единственная частичка папы, которая у нее осталась.
Так мы пришли к взаимопониманию. Я стал участвовать в гонках. Она наблюдала за этим по телевизору из дома. Будто одной мысли, что, если случится плохое, она тут же сможет переключить канал, каким-то образом хватало. В общем, мы пришли к общему заключению, что ей лучше не присутствовать на гоночном уик-энде.
Черт, да даже мне иногда тяжело на все это смотреть. А ей, наверное, в сто раз хуже.
– Мы заключили сделку, мам. Тебе нельзя на трассу, – говорю я, хотя мне бы очень хотелось, чтобы она там была.
– Но сейчас все иначе.
– Вовсе нет. Сначала дай мне одному поучаствовать в паре заездов. Так мне не придется беспокоиться о тебе, и я смогу сосредоточиться на трассе. На болиде.
– Спенсер.
– Я серьезно. Зачем сейчас все портить? Все же работает.
Она выдыхает.
– Я должна там быть. Я
– Мама, – говорю я, пока она говорит с кем-то на заднем плане, после чего слышится радостный восклик.
– На работе все с ума сойдут, когда я объявлю об этом, – говорит она о доме престарелых, в котором работает. – Но мне все равно. Мой малыш наконец-то добился своего, – громко возвещает она, а затем шепчет: – Не могу дождаться, когда увижу лицо старой ворчуньи Мод, когда расскажу ей об этом. Она считает, что единственный вид спорта, на который стоит тратить время, – это крикет. Старуха будет в бешенстве, когда я стану каждый день гонок украшать общую комнату клетчатыми флажками.
– Бедняга Мод, – говорю я.
– Спенсер Риггс, – тихо произносит она, и я понимаю, что, когда мама называет меня полным именем, шутки отходят в сторону. – Я так сильно горжусь тобой. – Ее голос переполняет гордость, и это трогает мое сердце любовью, которую ребенок хочет получать от своего родителя. –
Сердце щемит от боли и тоски по отцу.
– Надеюсь на это.
– Я это
– Ты сумасшедшая.
– А ты меня другой и не хотел бы видеть.
– Это уж точно.
– Я люблю тебя, сынок.
– Я тоже люблю тебя, мам.
Я заканчиваю разговор, качая головой и жалея бедные уши стариков, на которые она собирается присесть. Без сомнения, так и будет.
Я завожу двигатель и направляюсь домой. Передо мной вырисовывается силуэт трассы, небо и облака постепенно начинают окрашиваться в цвета заката.
Но есть одно упрямое облачко, которое еще не окрасилось в другие цвета.
Одно упрямое облачко, похожее на голубую сахарную вату.
Я смотрю на здание «Моретти Моторспортс» снаружи.
Монолитное здание из стекла и камня растянулось будто бы на целые километры, а рядом раскинулось огромное искусственное озеро. Вокруг него зеленая трава, на которой установлена копия одного из наших оригинальных болидов «Формулы‐1».
