Вне досягаемости полностью

Мужчина рядом со мной, без сомнения, столкнулся с похожей ситуацией. Ранее сегодня я была убеждена, что это просто нервы перед гонкой, но позже, когда я наблюдала, как он звонит маме, прежде чем сесть в болид, когда слушала высказывания комментатора о его отце, я пришла к выводу, что Риггсу, возможно, трудно справиться с воспоминаниями об отце. Человеке, имевшем репутацию дикого и безрассудного пилота. Пилота, которого много раз предупреждали, несколько раз штрафовали, вынуждая немедленно сойти с трассы, и который погиб самым ужасным образом. А Риггсу тогда было всего девять лет.

Да, я навела о нем справки. О его провалах. Его достижениях. Критике и похвале. И увидела фотографии скорбящей вдовы и маленького мальчика, который был точной копией отца тогда и сейчас.

Если мое предположение верно, то причина, по которой я здесь, меркнет по сравнению с серьезностью причины Риггса, но, если я чему-то и научилась за эти годы, так это осознавать, что каждый с чем-то борется. Даже если наши причины не равны по масштабу, они все равно одинаково острые.

– Почему я здесь? – повторяю я. – Я давно не бывала на гонках. Потребовалось много сил, чтобы оказаться здесь сегодня. В паддоке, в гараже. Как и ты, я просто даю себе время привыкнуть ко всему этому.

– Так вот почему у тебя была паническая атака в туалете? – Он прищуривается, глядя на меня.

– Вовсе нет. Я…

– Брось, Камилла. Я прекрасно знаю, как они выглядят. Я знаю о панических атаках не понаслышке, у мамы бывают. И у тебя тоже была. Не нужно объяснений. – Он пожимает плечами. – Все, что я хочу знать, это в порядке ли ты сейчас.

Я изучаю его и задаюсь вопросом, что это за человек. В одну минуту дерзкий. В следующую грубый. И вдруг милый. А еще на постоянку любопытный.

– Да, все нормально.

Риггс кивает.

– Хорошо. Так почему же ты ушла из семейного бизнеса? По крайней мере, из гоночной сферы, – спрашивает он.

Ух ты. Не ожидала я такой смены темы. Вместо того, чтобы заикаться, пытаясь выдумать оправдания, я даю расплывчатый ответ.

– Да много причин, на самом деле.

Тишина поглощает пространство, и когда я наконец поворачиваюсь, чтобы посмотреть на Риггса, он подходит на шаг ближе, но меня останавливает выражение его глаз. Любопытное. Дотошное. Обеспокоенное.

– Я думаю, есть одна конкретная причина, но не стану давить на тебя.

– Почему ты так говоришь? – Я мгновенно выпрямляюсь.

Он безразлично пожимает плечами, но выражение его лица совсем не такое.

– Потому что у всех нас есть один секрет, который мы держим при себе. Тот, что, по нашему мнению, может нас погубить, хотя мы и надеемся, что так не случится. Тот, из-за которого мы прячемся в туалетах, испытывая приступы паники. А после мы добавляем еще немножко надежды, что, возможно, однажды все наладится.

Риггс говорит так, словно знает это по собственному опыту, и по какой-то странной причине его слова заставляют меня чувствовать себя менее одинокой.

– Возможно, – бормочу я.

Он поворачивается ко мне лицом, опираясь бедром о стол, и пристально изучает меня.

– Каждый раз, когда ты заходишь в паддок, у тебя сразу такой вид, будто из-за угла сейчас выскочит страшила. Есть тут какая-то связь с тем, что ты спряталась в мужском туалете?

Сердце от его слов подпрыгивает, но я сдерживаюсь, чтобы ничего не выдать.

– Ты понятия не имеешь, о чем говоришь.

– Ха. Единственный золотой ребенок семьи Моретти. Та, кто постоянно присутствовала на каждой гонке, регулярно, словно член команды. А потом она вдруг испарилась куда-то. Исчезла, будто призрак. А теперь вот вернулась. – Он прищуривается, глядя на меня. – Сторонний наблюдатель мог бы подумать, что случилось нечто такое, что оттолкнуло тебя от гонок.

То есть вот так он не давит?

– Это «нечто» – поступление в университет, чтобы заработать себе имя?

– Ты заработала себе имя, но вернулась в семейный бизнес, только вот не в гонки, а в компанию по производству оливкового масла, – говорит он с самодовольным выражением лица. – Ты не единственная, кто умеет гуглить, Кэми.

– Камилла.

Он пожимает плечами.

– Может, мне и так, и так нравится.

– Может, я не хочу, чтобы тебе нравилось… А, плевать.

Не стоит даже спорить.

Но самое ужасное в том, что мне даже нравится, как он дерзко использует сокращение от моего имени.

– Почему ты вернулась в семейную империю?

– Какая тебе вообще разница?

– Никакой. Просто ответь, почему сбежала и почему вернулась. Мне интересно.

– Я уехала учиться. Сбежала, потому что на гонках произошла ужасная авария, когда я была тут в последний раз, и мне это не понравилось. Одно дело знать, что этот вид спорта опасен. Совсем другое – быть здесь, когда подобное происходит.

Ложь слетает с языка так гладко, словно я ее отрепетировала. Но это не так.

И в ту минуту, когда я произношу эти слова, понимаю, как чертовски бессердечно звучу для человека, который сидел и смотрел, как его отец погибает в автокатастрофе на гоночной трассе.

– Риггс. Мне жаль. Это было…

Он поднимает руку, затыкая меня, а затем продолжает гнуть свою линию: