– Да, ну, Росси – это… Росси. Исключение из всех правил. – Он усмехается, а потом в его глазах возникает задумчивость. – Отец Спенсера – Итан Риггс – был… особенным, на него стоило посмотреть. Глаз было не оторвать. Тот еще был фрукт. Во внимании купался как на трассе, так и за ее пределами. Безрассудный был до такой степени, что все боялись отвернуться хоть на секунду, потому что можно было пропустить что-то невероятное – хорошее или плохое. Мы почти ровесники были, и помню, как завидовал тому, что ему досталась такая веселая работенка. – Папина улыбка слегка печальная, с примесью горечи.
– Думаешь, СМИ проводят справедливое сравнение?
– Думаю, это естественно. Да они еще и выглядят одинаково. Это уж точно облегчило репортерам задачу. – Он поводит плечами. – Наверняка то же самое случится, когда ты заменишь меня. Когда-нибудь.
– Верно. – Я не готова думать об этом. – Но я не думаю, что это справедливо. Сравнения, то есть.
– Согласен. Хотя, он, вроде, кажется довольно невозмутимым. Когда нужно, дает сдачи.
– Уверена, Аня от этого в восторге.
Отец улыбается. Ему всегда нравились бунтари.
– Похоже на то. Он держит ее в тонусе.
– Она на это намекала. – Я бросаю взгляд на маленький столик, на котором разложены плакаты. Риггс в своем красном костюме от «Моретти» и с обворожительной улыбкой смотрит прямо на меня. – Я знаю, все пилоты говорят, что они бесстрашные, но иногда и им приходится бояться. Например, серьезной аварии. Близкого проигрыша. Как думаешь, этот страх у него другой, ну, из-за отца?
– Забавно, что ты об этом упомянула. Ко мне на днях Омар обратился с одним вопросом. Может, поэтому я и пришел поговорить с тобой. Чтобы узнать твое мнение.
– По поводу?
– С момента аварии прошло семнадцать лет. Все трассы были обновлены или перевезены на новое место. Все трассы, кроме Сузуки, где погиб отец Риггса.
– О… – Я думаю о японской трассе, представляю ее себе. Такая мирная обстановка – как и почти на всех трассах, – но потенциально способная вызвать столько разрушений.
Папа кивает, кривя губы.
– Уже скоро. Он никогда раньше не ездил по этой трассе, так что это будет впервые. Мне позволить ему? Поговорить с ним или дать самому сделать выбор? Может, стоит поручить сесть за руль новому пилоту, которого мы недавно наняли? Я, черт подери, не знаю. – Он проводит рукой по лицу, и я только сейчас замечаю тремор. Очевидно, его мучает этот вопрос.
Я смотрю на отца, и у меня в голове проносятся мысли. В памяти всплывает сцена в туалете во время того первого заезда. Риггса тошнит. У меня паническая атака.
Он просто нервничал, или его охватил страх, что он закончит так же, как его отец?
Разве я сама не задавалась подобным вопросом? Болезнь моего отца… может, у меня та же генная мутация, что и у него? Что бы я почувствовала, если бы кто-то попытался удержать меня от чего-то, поскольку считал, будто она у меня есть?
– Что ты сказал мне, когда я спросила тебя, почему ты скрывал… все? – тихо спрашиваю я, бросая быстрый взгляд за дверь кабинета. – Что это твой выбор, когда и как сказать людям о твоем диагнозе. Что сохранить достоинство – это важно. Знаю, это нельзя сравнивать, но тебе не кажется, что чувства у вас с ним схожие? Что, может, Риггс чувствует то же самое? Что это его решение?
– Да. Знаю-знаю. Я согласен… Просто… Авария с Максимом произошла не так давно. Последнее, чего я хочу, – это чтобы за рулем сидел пилот с неясной головой. Не желаю, чтобы у нас произошла еще одна серьезная авария.
Отец все еще испытывает чувство вины из-за несчастного случая с Максимом. Это заметно по тону его голоса и морщинам на лице.
– Никто никогда такого не желает, папа. Это спорт. Он опасный. Пилоты знают об этом. И еще – разве это не часть их привлекательности? Эта жажда острых ощущений?
– Знаю, Кэм, знаю.
Это был долгий и очень странный день. Поход по магазинам с девочками. Разговор с отцом. Думы о том, как не убиться на этих каблуках. А теперь еще и это.
Журнал «Космо» валяется на полу – его, наверное, сунули под дверь. Тот самый журнал, на который Риггс уселся той ночью и который я быстро убрала, когда он заснул, – в ужасе от того, что он его прочитал.
Проблемы мои никогда не состояли в нежелании заниматься сексом или непривлекательности мужчин, с которыми я встречалась. Все просто. Дело в том, что когда дело доходит до близости, нужно чувствовать искру. Треск оголенных проводов желания, когда другой человек тебя касается. Но у меня такого не бывало. Секс для меня – выполнение определенных алгоритмов, лишь бы сделать дело и все.
Близости бояться не стоит, и все же именно это я чувствовала после Брэндона.
Знаю ли я, что такое оргазм? Да, и только потому, что сама его себе доставляю, в попытке доказать себе, что я не сломлена и действительно чувствую. Но помогал ли мне когда-нибудь мужчина физически достичь оргазма? Нет. Никогда.
Ну… ни один мужчина, кроме Риггса. Или, скорее, версии Риггса из сна.
