Я хочу крикнуть ей, чтобы она открыла. Что я никуда не собираюсь уходить. Но если кто-то из членов команды вдруг решит вернуться в номер, я не хочу выглядеть как брошенный любовник, пытающийся вернуть расположение девушки.
Поэтому я поступаю следующим образом. Я фотографирую себя, стоящего у ее двери, в одиночестве, и отправляю сообщение:
Проходит несколько секунд.
Может, ее там и нет.
И как раз в тот момент, когда я собираюсь уходить, слышу, как щелкает замок, и дверь открывается, затем ее шаги удаляются.
Я вхожу в ее номер. Он точно такой же, как у меня. Никто не скажет, что «Моретти» экономит на размещении своих пилотов и обслуживающего персонала. Она сидит в маленькой гостиной. Ее босые ноги лежат на столе. Голова откинута на спинку дивана, глаза закрыты.
Она – воплощение прекрасной меланхолии. Спокойной силы. Невысказанного отчаяния.
И я, черт возьми, не знаю, как к ней подступиться. Но я должен попытаться.
Я сажусь на стол рядом с ее ногами, поднимаю их и кладу себе на колени. Мне нужно чем-то занять руки, и я начинаю их растирать.
Сначала она напрягается, но потом тихо стонет. Ее глаза все еще закрыты.
– Ты хочешь поговорить об этом?
– Нет.
– Что ж, ну и хрень. – Ее глаза распахиваются, и я киваю. – Прошлой ночью ты избегала вопросов. Вместо этого я поговорил с тобой. Я впустил тебя. Доверился тебе. Теперь твоя очередь сделать то же самое, Камилла.
Она прерывисто выдыхает, и от этого звука у меня щемит в груди. Носить в себе что-то настолько серьезное, что об этом больно говорить? Наверное, это тяжко.
– Кого ты увидела сегодня в паддоке? – тихо спрашиваю я, не ожидая ответа. – Могу озвучить тебе свои предположения. Выводы, которые я сделал, пока был на пресс-конференциях, разборах полетов и еще черт знает на чем, ведь ужасно волновался за тебя. У тебя такое выражение было, когда ты выбежала из паддока. Хочешь, поделюсь своими мыслями?
– Да. – единственный слог едва слышен.
– Помнишь, я говорил тебе, что у каждого из нас есть секрет, который сдерживает нас? Который причиняет нам боль? Я думаю, твой секрет связан с тем, почему ты сбежала из «Формулы‐1» много лет назад. Думаю, это связано с тем, почему тебе нужно было разобраться с «некоторыми вещами».
Я чувствую себя полным идиотом, даже говоря ей это. Но, конечно, я обдумал и переосмыслил то, что куча всяких причин или событий могли стать причиной ее неуверенности, ее… неспособности доверять мужчине во время секса.
Я пытался не верить в единственный вывод, к которому прихожу снова и снова. Но эти попытки не отменяют фактов, которые складываются одинаково, независимо от того, как я их складываю.
Я сотни раз думал о том, чтобы поговорить с ней об этом. Время всегда казалось неподходящим. Я не хочу быть еще одним человеком, который причинит ей боль. Оправдания можно продолжать выдумывать бесконечно.
Но после сегодняшнего, после того выражения на ее лице, я надеюсь, она расскажет мне. Надеюсь, она будет доверять мне настолько, что впустит меня.
– И… я думаю, что человек, который причинил тебе боль, остается частью нашего сообщества.
Ее карие глаза распахиваются от волнения. Но едва заметный кивок говорит мне, что я прав.
Черт, как бы я хотел, чтобы это было не так.
Я сжимаю кулаки. Стискиваю зубы. И каждая частичка меня хочет пробить стену кулаком при мысли о том, что кто-то причинил ей боль.
Кто это? Чье лицо мне нужно набить? Чье тело нужно похоронить?
И тут меня осеняет мысль.
Господи Боже, мать твою.
Когда это случилось?
Я проглатываю все, что хочу от нее потребовать.
– Расскажи только то, что хочешь. – Это самые трудные слова в мире, поскольку я хочу потребовать, чтобы она рассказала мне все. Хочу вытрясти из нее ответы. Но я сохраняю хладнокровие.
Она молчит еще немного. Ее дыхание ровное и размеренное.
– Ты прав.
В какой части? В чем?
