Вместе с митрополитом он распростёрся ниц у гроба преподобного, он печалился, плакал, страдал, но никто его не слушал и не слышал. Вокруг стояли люди – епископы, священники, монахи, что-то говорили, пели, но в ушах у Всеволода стоял лишь злобный отвратительный гуд. Будто сидел он в глухой узкой каморе, стучался в стены, в двери и не мог достучаться.
Солнечный луч узкой полосой падал на гроб, освещал притвор, фрески с образами святых, ласково согревал лица. Но Всеволода била дрожь, была тьма, света не было. И не было выхода из тёмной мрачной каморы.
Катил по извилистой насыпной дороге просторный возок. Осенний лист кружил в холодном воздухе; то переставал, то снова начинал идти нудный надоедливый дождь. Возок наезжал на кочки, порой проваливался колёсами в жирную болотистую грязь, возница громко ругался и без жалости хлестал по спинам могучих широкогрудых коней.
Две женщины, молодая и средних лет, обе в чёрных траурных одеждах, сидели у забранного слюдой окна. В походной печи тихо потрескивали дрова.
– Скоро уже и Туров. Увидишь, детонька, матушку и братца, – промолвила старшая, приобняв свою спутницу, которая, казалось, готова была вот-вот расплакаться.
– Пятнадцать лет на Руси не была, – добавила она со вздохом, смахнув со щеки непрошеную слезу. – Мужа потеряла, сына. Возвращаюсь, ничего здесь, на Руси, не имею. Ни богатства, ни друзей, ни близких. Ты, Евдокия, молода, ты вдругорядь, может статься, замуж пойдёшь, деток нарожаешь. Вот и я. Отношу траур, замуж выйду. Сватается один барон в уграх. Монастырь – нет, не мой се крест!
– Ты хоть радостей земных сколько-то вкусила, я же едва одну ночь брачную с мужем провела! – внезапно разрыдавшись, сквозь слёзы с отчаянием выговорила младшая женщина.
Мало-помалу обе успокоились и умолкли, озирая через оконце тянущийся вдоль дороги низкий берег Припяти. Местами, где река от дождей разлилась, возок сворачивал в сторону и петлял между зарослями чахлых осин и кустарника. Наконец впереди на горе показался в обрамлении малых речек – Струмени и Езды – Туров. Город был обнесён высоким валом с деревянной стеной, над которой высились округлые и прямоугольные сторожевые башни. Вне крепостной стены располагался большой каменный храм Богородицы, вокруг него густо лепились добротные избы с двускатными кровлями.
Возок встретили в окольном городе, обнесённом лишь деревянным тыном из плотно подогнанных друг к другу жердей, княжеские дружинники и челядь. Со ступеней крутого крыльца одной из изб спустилась, тоже в трауре, вдовая княгиня Гертруда.
– Матушка! – воскликнула младшая из приезжих, едва не бегом вылетев из возка.
– Доченька любая! – Морщинистыми старческими дланями Гертруда прижала юную Евдокию к своей груди.
– Мой супруг, князь Мешко!.. – прерывающимся голосом стала рассказывать Евдокия. – Его отравили на пиру! Почил в ужасных муках! Мама, мне страшно! – вдруг вскричала она. – Ить и меня могли отравить!
– Полно, донюшка! – стала успокаивать дочь Гертруда. – Здесь, в Турове, никто тебе никакого вреда причинить не посмеет! Брат твой Святополк обережёт тебя!
– Не верю я ему, матушка! Окромя злата, ничего сему Святополку не надобно! – замотала головой в чёрном повойнике юная Евдокия. – Сама знашь, каков он! Злой и жадный еси!
Обнимая и успокаивая дрожащую то ли от холода, то ли от страха дочь, Гертруда не сразу заметила вторую женщину, скорым шагом сошедшую с возка. Разглядев же её, княгиня-мать изумлённо ахнула:
– Вышеслава[268], ты?!
– Али не признала меня сперва, тётушка? – слабо улыбнулась в ответ Вышеслава.
Лёгкой насмешкой зажглись её пронзительные серые глаза.
– Как же, как же! Маленькой девочкой тебя ещё помню. Подолгу в Киеве ты со братьями бывала. Эй, холопы! В дом ведите гостью нашу дорогую!
Гертруда засуетилась, передала дочь на попечение челядинок, сама же поспешила обратно на крыльцо.
Вышеслава решительно затрясла головой.
– Нет, прости уж, тётушка, но мне сперва с сыном твоим побаить надобно! – заявила она. – Где он ныне пребывает?
– Да где! Сиднем сидит в крепости! Господи, что за наказанье мне досталось! Как мать увидит, так ругань одну уста еговые извергают! Не любит он меня вовсе, Вышеславушка! – Гертруда неожиданно разревелась, завыла, запричитала по-бабьи. – Вот трое сынов у меня было, двое добрых, Мстислав и Ярополк, – и на рати справных, и щедрых. И ентот, средненький, паршивец, кознодей! Те двое умерли, а сей один уцелел! Ты поезжай к ему, коли надобность есть, конечно, токмо, скажу, помощи от его никакой не дождёшься!
– Не просить я приехала! – повысив голос, промолвила Вышеслава.
Гертруда промолчала, с некоторым удивлением глядя на неё. Вот ведь женщина! Муж умер в изгнании восемь лет назад, теперь сын почил в Бозе, а она всё такая же, гордая, несломленная.
Распрощавшись с Гертрудой, Вышеслава забралась обратно в возок и велела ехать в крепость, на княж двор.
