Долго перебирались они по броду через реку, прежде чем оказались в обнесённой стенами крепости. Перед взором вдовой польской королевы возник терем в два жила, деревянный, с двумя каменными башенками, пристроенными по краям.
Встречали её ближние Святополковы мужи. Были здесь и Магнус, и Фарман, и Славята, и старый Святополков дядька Перенит.
Сам Святополк, явно озабоченный прибытием двухродной сестры, встретил её на сенях.
Он попытался обнять Вышеславу, но натолкнулся на решительно выставленные вперёд маленькие кулачки и остановился, не зная, что делать. Холодно пригласил пройти в горницу, посадил на скамью, сам по привычке заходил вокруг, бросая на непрошеную гостью косые, исполненные подозрительности взгляды.
Невольно он залюбовался её красотой, вспомнил, как в детстве отхаживала она его хворостиной и потом каталась от смеха, слушая их с Мономахом слова извинений. Те же глаза серые, тот же носик задорно вздёрнутый, даже улыбка на лице та же. И волосы златыми кудрями спадают на чело из-под сдвинутого немного назад чёрного повоя. Сколько лет не видались? Шестнадцать, кажется.
Вот потеряла престол в Польше, мужа, сына – всё, считай, потеряла, а будто и не было ничего этого, не чуется в лице ни следов прожитых лет, ни пережитых тяжких невзгод.
Вышеслава положила перед Святополком грамоту с вислой печатью.
– Угорский король Владислав шлёт! – пояснила она. – Ты, должно быть, ведаешь. Он был ласков ко мне и моему покойному сыну, обещал выделить земли в своей стране и не хотел, чтобы мы возвращались в Польшу. Ах, если бы я прислушалась к его совету! Тогда мой Мешко был бы жив!
На глаза женщины навернулись слёзы.
Святополк промолчал, кусая губы. Развернул послание угорца, долго вчитывался в аккуратную латынь, соображал, что к чему.
«Король Ласло обвиняет в отравлении Мешка Ростиславичей! Дескать, мстили они за разорённые свои волости! Иные говорят: это козни Софии, жены польского князя Германа, и воеводы Сецеха, её полюбовника. А что, если… Если они все сговорились: Рюрик Ростиславич, София, Мономах! Угробили Ярополка, отравили Мешка, теперь до меня очередь дойдёт!»
Страшно стало Святополку, не знал он, что и думать. Отложил грамоту в сторону, повалился на скамью, троекратно набожно перекрестился.
Наконец князь нарушил молчание.
– На словах ничего не велел король угров тебе передать? – спросил он. – Вижу, тёмные дела вокруг нас творятся.
– Одно говорил: чтобы остерегался ты Ростиславичей. Моё же дело малое: передать тебе слова еговые и грамоту. Остальное буду говорить от себя.
Вышеслава гордо вскинула вверх голову в повойнике.
– Я была против женитьбы моего сына на твоей сестре. Ибо их соуз брачный – кровосмешение, от таких браков часто рождается неполноценное потомство. Хотя их обоих жалко… Безмерно жалко! Но слуги моего Мешка и князь Герман уговорили меня…
– Кровосмешение… Инцест, – задумчиво повторил Святополк на латыни. – Что теперь об этом толковать! Было, прошло. Моя сестра вернулась ко мне. Вдовствует, как и ты.
– Мне вдовствовать осталось недолго. – Вышеслава вдруг улыбнулась. – Вот отношу траур по сыну, пойду снова замуж. За одного знатного угорца. Надеюсь, у меня ещё будут дети.
«Ещё бы! Такая краля, да одна! Прольёт слёзы горькие, успокоится, станет жить дальше! – подумал Святополк. – Уже, почитай, отплакала своё. Мне-то вот как теперь быть?! Как от вражьего удара в спину оберечься?!»
Беспокойство охватывало Святополка, снова вскочил он на ноги, заходил по горнице, теребя перстами длинную свою бороду.
Меж тем Вышеслава продолжала:
– Много лет не видались мы с тобою, волче-Святополче! Недруг ты мне! Ведаю, не спорь! – решительным жестом остановила она готового возразить князя. – Брата моего Глеба по твоему повелению сгубили! Хоть и давнее дело сие, да не забыть такое! Ради сына, может, и забыла б, а так… Нет, не могу! Равно как и дядьку Всеволода. Он ить поганым половцам за голову другого брата моего, Романа, заплатил!
– Все мы теряем близких. И у меня погибли и отец, и брат Пётр-Ярополк! И Бог весть, что будет завтра с нами, – хрипло отозвался Святополк. – Весь мир наш бренный исполнен грехов и ненависти!
Он опять крестился, шептал слова молитвы. Вышеслава смотрела на него с презрением в серых пронзительных глазах.
Они коротко простились, Вышеслава легко, как в молодости, выпорхнула из горницы, Святополк угрюмо глянул ей вслед, кликнул гридня, велел звать дядьку Перенита.
Когда старый, седой как лунь боярин, облачённый в тёмно-коричневый кафтан с высоким стоячим воротом, перевязанный на поясе кушаком, явился в горницу, Святополк показал ему послание угорского короля и рассказал о Вышеславе.
– Извини, княже, грамоты латынской не разумею. Переведи, – попросил Перенит.
Выслушав сбивчивое повествование Святополка, боярин ласково улыбнулся своему воспитаннику.
