Вечером неожиданно забегала по дворцу челядь. Церковный служка вошёл в палату, упал перед князем на колени.
– Княже Всеволод! Беда великая стряслась! Митрополит Иоанн… – Он запнулся.
– Что там опять твой митрополит? – недовольно скривив уста, спросил Всеволод. Он был крайне раздражён тем, что служка оторвал его от чтения книг и от молитв.
– Как воротился святой отец от тебя, так упал прямь на лестнице и тотчас дух испустил.
– Что? Он умер?! – Книга в медном окладе с грохотом полетела на пол. В глазах Всеволода полыхнул ужас.
«О Господи! Только что был здоров, громогласен, полон сил, и вот…»
Он не верил своим ушам, переспросил служку, велел рассказать подробней, как это случилось.
Митрополит Иоанн Продром! И друг, и враг! Твёрдый, упрямый, прямой, он всё же стал для Всеволода частью этой, киевской жизни, он не таил от него своих мыслей и чувств и хотя бы этим был хорош. И как настигла его смерть – быстро, внезапно, мгновенно!
Но прочь, прочь переживания. Не такой пастырь, как Иоанн, нужен теперь Руси, не ромейский угодник, противящийся ведению службы на славянском языке и не желающий понимать, что Русь – это не издыхающая, погрязшая в роскоши и разврате Ромея. Нужен такой митрополит, который не мешал бы ему, Всеволоду, который был бы кроток, тих, далёк от мирских забот. Но где такого добыть?
«Дочь Янка! – ударило в голову. – Она часто бывает по делам своей обители в Царьграде, знает тамошний клир. Пусть плывёт к патриарху. Она добьётся того, чего он хочет».
Он, Всеволод, знает упрямый и твёрдый нрав своей дочери. До чего она похожа на свою покойную мать, царевну Марию!
Но довольно, довольно тягостных воспоминаний. Мария – это далёкое прошлое, а надо смотреть вперёд, покуда… покуда он жив!
…Ранней весной вместе с ромейскими купцами игуменья-княжна Янка возвратилась из Константинополя. Поддерживаемый под руки служками, весь трясущийся, как в лихорадке, сошёл следом за ней со сходней корабля древний старец с восковым безжизненным лицом, в парчовых ризах, в митре на голове.
– Не жилец! – пронёсся по собравшейся вокруг толпе киевских мирян шёпот.
И в самом деле, новый митрополит, именем, как и прежний, Иоанн, мало того что еле ходил, так ещё и почти ничего не видел. Но Всеволод понимающе переглянулся с Янкой – она сделала то, о чём он её просил, как раз такой митрополит и был сейчас ему надобен. Не станет ни во что вмешиваться, сядет в своём дворце за каменной оградой и будет тихо сожидать смерти, проводя время в нескончаемых молитвах. А коли умрёт – когда ещё из Ромеи привезут нового! Или можно будет поступить так, как отец, князь Ярослав – собрать на снем епископов и выбрать митрополита из русских. Это не возбраняется канонами христианской церкви. Впрочем, то будет потом, после, пока же он, Всеволод, был доволен Янкой, доволен новым митрополитом. На душе стало тихо, спокойно, легко. Слабость, боли, тяжкие воспоминания и переживания на время покинули его. Подумалось: кое-что ещё на этом свете сможет он сделать. Возникла в душе у него надежда на общее примирение, на спокойную старость с осознанием выполненного долга перед людьми и державой. Нужно было только доказательство…
В Туров, на Волынь, в Червенские города, в Тмутаракань поскакали великокняжеские гонцы. Решено было в день 14 августа торжественно перенести мощи преподобного игумена Феодосия[266] из пещерки, где был он похоронен, в недавно законченную строительством Великую церковь Печерского монастыря. Более пятнадцати лет минуло после кончины преподобного, и могилу его долго искали в Дальних пещерах монастыря сердобольные старательные монахи.
Весь церковный клир Киева и других городов собрался на празднество. Ранним летним утром гроб с останками Феодосия вынесли из пещерки и понесли наверх, в церковь Успения. В торжественной процессии шли священники в сверкающих ризах, дьяконы в стихарях[267], слышались молитвы и песнопения, курился фимиам. Во главе шествия следовал старец-митрополит, чуть живой, едва передвигающий ногами. Рядом с ним шёл Всеволод, торжественно-тихий, потускневший, со слабой надеждой взирающий по сторонам. Вот позади него – Владимир, вот младший сын Ростислав, вот игумены киевских монастырей, епископы.
Но князей нет. Отмолчался Святополк, не ответил Давид Игоревич, с презрением отверг предложение дяди гордый Олег. Не получилось того, о чём мечтал Всеволод. А замышлял он великое, большое действо, хотел придать богоугодному благому деянию смысл общерусского единения. Но нет, не послушались его себялюбивые корыстные князья, каждый из них тянул в свою сторону, каждый добивался своих целей, и не было им никакого дела до мрачного сухого старика, тщетно пытающегося соединить несоединяемое.
Так терпело крушение последнее большое Всеволодово начинание. Отныне – он знал, чувствовал – не будет у него на этом свете ничего, кроме тупого и безнадёжного ожидания смерти.
