– Что до королевы Софии и Сецеха, им тебя травить никоей выгоды нет, – молвил он веско. – Наоборот, соузники они твои, княже! Касаемо Ростиславичей, вряд ли сии князьки тебе помешают. С теми же ляхами, с уграми да с Игоревичем на Волыни пущай разбираются. Ну а от козней стрыя Всеволода да от братца твоего двухродного Мономаха мы, бояре стольнокиевские, тебя обережём. Упредим завсегда! Ибо наш ты, княже, родной! За тобою право на стол великий опосля Всеволода!
Слушая речи Перенита, Святополк мало-помалу успокаивался. Уж кому-кому, а дядьке своему доверял туровский владетель всецело. Этот не подведёт и не предаст!
По устам Святополка проскользнула, тотчас утонув в густой бороде, слабая вымученная улыбка.
По приметам лето 1092 от Рождества Христова мыслилось жарким и несчастливым. Грозные предвестья беды уже давно являлись в небесах над Русью.
«Было знамение в небе – точно круг посреди неба превелик», – писал летописец.
21 мая пополудни случилось затмение солнца, и так сильно заволокло небесное светило темнотою, что многие люди ужаснулись.
С той поры и грянули великие беды.
Горели леса, дымились торфяные болота, в воздухе стояла удушливая тяжёлая гарь. Города как будто обволок со всех сторон туман, в непрозрачной серой дымке скрывались окрестные сёла и слободы. И невесть откуда являлись раскосмаченные белобородые волхвы с посохами в руках, оборванные, с горящими ненавистью очами.
«Перун наказует вас, нечестивых! Продали душу свою вы богам неправедным, отворотили лик свой от Перуна и Сварога! За то горе, горе вам, безумным! Молнии испепелят вас! Глад великий погубит вас! Иноверцы придут и поработят вас! Горе вам, горе! И станет земля Русская на Греческой, а Греческая – на Русской, и водами изойдёт земля, и потоп будет великий!» – вещали кудесники.
Потом они исчезали, уходили, скрывались посреди огня и дыма, иных ловили и вязали княжеские дружинники, иные, гонимые из городов, запутывали следы в лесных чащобах.
Вскоре поползли недобрые слухи из Полоцка. Ночами бродили там по улицам некие бесы, слышали люди топот и дьявольский свист. Перепуганные полочане выбегали из своих домов, но тотчас падали замертво, поражённые язвами. А после видели бесов в Полоцке и средь бела дня. Страшны они и мерзки видом, рогаты, а вместо ног имеют козьи копыта.
Люди верили всему, любым небылицам. Но доля истины в этих слухах, сплетнях и страшных рассказах была – наступало на Руси тяжкое, неспокойное время.
Страшное что-то творилось и в Причерноморье. Княжеские лазутчики и купцы передавали: половецкие кони и стада скота вытоптали пастбища в низовьях по обоим берегам Днепра, голод поразил становища степняков. Давно были ими разорены и обращены в пепел ближайшие русские сёла и городки, кочевья задыхались от бескормицы, от жары, от многолюдства. И выход был у половцев один.
Сквозь завесы дыма, обходя горящие леса и болота, шли половецкие орды на север. В такой великой силе ещё не врывались степняки в киевские пределы, давно не находила на Русскую землю со стороны степи такая напасть. Горели сёла, городки, дым и огонь были всюду, сливались воедино пожары половецкие и лесные, дым болотный и кизячный дым костров. Кочевники нападали нежданно, с разных сторон, шли лавиной, пожгли Прилук, Песочен, Переволоку. Князья, бояре, дружинники запирались в городах, за валами и надёжными стенами крепостей. Туда же спешили, гоня перед собой скотину, жители сёл – смерды, закупы, людины. Уходили, убегали от удушливой гари, от огня, от вражеской стрелы. А где-то уже понуро брели по степным шляхам иные русичи, оборванные, измождённые, в колодках на ногах, повязанные арканами. Со свистом опускались на их плечи нагайки, они падали, умирали, устилая своими телами безбрежную, чужую, равнодушную к их боли и страданиям, ненавистную степь.
Затворился в тревожном ожидании грядущего Чернигов, князь Владимир был в Киеве, у постели тяжелобольного отца, вести оттуда, с днепровского правобережья, доходили скупые и безрадостные.
Княгиня Гида всякий раз поутру поднималась на заборол, смотрела на Десну, на охваченные огнём леса, на степные заречные дали – всюду был дым, была жара, было удушье. Смахивая с чела пот, княгиня хмурилась, страшно и тревожно было ей одной, без мужа, переживать такое лихолетье. А тут ещё дети мал мала меньше, за всеми нужен пригляд и уход. Младший сын Вячеслав бегает и резвится во дворе, маленькая дочь хнычет в колыбельке, а подросший Ярополк уже взбирается, в сопровождении боярина-дядьки, следом за матерью на стену, всё выспрашивает, что да как.
Хоть малое облегчение испытала Гида, когда пробрался к сестре из далёкого Турова как обычно мрачный, кусающий усы Магнус. Смотрел исподлобья, всё справлялся о Владимире, о князе Всеволоде.
Гида ласково смотрела на брата, через силу, с трудом улыбалась. Изменился, сильно изменился Магнус. Уже не поминает он Англию, не говорит о мести за отца, весь он окунулся в русские дела, стал воеводой, боярином.
