Рядом с ним, в кресле пониже, сидела герцогиня Фелиция в длинном тёмном одеянии и той же, что и вчера в соборе, диадеме на седеющих волосах. Подол её платья был оторочен золотой нитью в три ряда, на шее сверкало ожерелье, на пальцах поверх чёрных кожаных перчаток красовались кольца с самоцветами. За её спиной застыли два свирепого вида нурмана в простых суконных одеждах без всяких изысков. По другую сторону от Коломана, на низкой скамье восседали надменные угорские баны с лихо закрученными усами, все разодетые в тяжёлую парчу и аксамит. Здесь же находился строгий епископ в серой сутане, с большим латинским крестом на груди. Матери Коломана в зале не было, зато в углу возле камина скромно сидела худая старушка с добрыми глазами – Талец узнал в ней бывшую королеву Анастасию.
Вдруг вспомнились ему Софийский собор в Киеве, фреска, изображающая дочерей князя Ярослава, и тоненькая фигурка молодой Анастасии со свечой в руке. Она как бы плыла по воздуху вслед за матерью, и в лице её, на первый взгляд холодном и непроницаемом, таилась едва заметная грусть.
Талец невольно вздрогнул. Будто повеяло на него от старой Анастасии прошлым, давно ушедшим временем, она казалась ему перенесённой сюда, в этот серый каменный замок, частицей другой эпохи, другой земли. На душе у молодца стало как-то не по себе, он хмуро озирался по сторонам, словно ища укрытия от любопытных глаз.
Ровный спокойный голос Коломана прервал напряжённую торжественную тишину.
– Мы рады, Авраамка, тем книгам, которые ты доставил нам. Купил ли ты пергамент, как я повелел?
Отвесив герцогу низкий поклон, Авраамка отвечал:
– Да, ваша светлость.
– Можешь называть просто «герцог». Или «королевич» – как тебе удобней. Скажи, эти книги написаны на греческом?
– Почти все, королевич. Есть ещё на болгарском.
– Переведи на латынь. Те, которые на греческом. Запиши на пергамент. А повеление королевы Анастасии ты исполнил?
– Да, королевич. Оклад Евангелия украсили золотом и смарагдами. И сканкой тонкой работы.
– Ну что же. Подойди. Вот тебе за труды награда.
Коломан, снисходительно улыбаясь, снял с пальца и протянул Авраамке перстень с рубином. Грек принял дар и с благодарностью коснулся губами ладони герцога.
Доселе речь велась по-славянски, на какой-то причудливой смеси чешских и русских слов, но тут в разговор вмешалась герцогиня Фелиция, она стала что-то тихо выговаривать Коломану, до ушей Тальца доносились резкие отрывистые непонятные слова.
– Что она лопочет? – улучив мгновение, шёпотом спросил Талец Авраамку.
– Да за книги ругает. Говорит, одно разорение с ними и один вред от них. Да она так всякий раз, – шепнул ему на ухо грек. – По-нурмански сыплет.
Коломан с видимым злорадством ответил ей что-то колкое, отчего герцогиня тотчас надулась и обиженно вскинула голову. В ушах её закачались тяжёлые золотые серьги.
Все смолкли, баны насмешливо переглядывались и улыбались.
Авраамка решил нарушить молчание. Он снова поклонился Коломану и, указывая на Тальца, заговорил:
– Этого человека, королевич, я обещал тебе представить. Он храбрый доблестный воин, достойный муж.
– Он из Руси? Ты нашёл его в Константинополе? – Единственный видевший глаз Коломана с любопытством уставился на высокую стройную фигуру Тальца. – Как тебя зовут, юноша?
– Димитрий. – Талец отвесил герцогу поклон.
– Так ты русс? Ты служил в дружинах князей? Как ты попал к ромеям? Воевал ли ты с куманами и печенегами в степях? – Коломан засыпал его вопросами.
Талец, стараясь держаться уверенно, отвечал степенно и с достоинством.
– Я, крулевич, служил князю Всеволоду и сыну его Володимиру, ходил за Глаговы до Чешского леса, ратился с погаными ордами, попал в полон, был в неволе в Ромее. Многие пути пришлось одолеть мне. Счастлив стоять пред тобою. Возьми к себе на службу. Мыслю, лишним в рати твоей не буду.
– Всё это так. Но ты не знаешь нашей речи. А тебе придётся много говорить. Эй, Авраамка! Обучи Димитрия молви мадьяр[171].
Слова Коломана прервал епископ.
– Герцог, ваша светлость, вы опять принимаете на службу схизматика![172] От этих людей одни неприятности! – вскричал он, потрясая кулаками. – Я уведомлю римского святого отца! Вы не радеете о вере!
Коломан холодно усмехнулся.
– Вы слышали, уважаемые баны? Епископ Купан захотел поделиться с нами своей глупостью и невежеством.
По рядам знати прокатился волной смех. Даже Фелиция улыбнулась, прикрывая рот.
Коломан же тем временем распалился и уже гневно выговаривал епископу, стуча посохом о каменный пол:
