Милана подхватила чад, стала осматривать их с заботой, спрашивать, не болит ли у кого что, не поранились, не обожглись ли они. Яровит стоял неподалёку, не уходил. Милана отвела детей подальше от огня, а когда воротилась назад к дому с ведром, снова увидела его, застывшего в молчании возле тлеющего порушенного забора. Лишь тут до неё дошло наконец, что он – да, именно он – вытащил из пламени её сыновей!
У Миланы опустились руки, ведро упало со стуком на землю, вода тихо зажурчала, обливая Яровиту тимовые сапоги. Но ни посадник, ни молодая женщина не обратили на это внимания, стояли они и смотрели друг на друга, не разумея, что же такое с ними обоими творится.
Яровит пришёл в себя первым.
– Милана… Гликерия – так ведь тебя здесь зовут! Твой дом сгорел. Его надо отстраивать заново… Я знаю… Всё знаю… Догадался… Ты не забудешь и не простишь меня… За Ратшу… Да, я убил его, я виноват! Не перед ним, перед тобой! Сделал тебя вдовою… Я не хотел. Милана, не хотел! – почти выкрикнул он в отчаянии, узрев её решительный, отвергающий его слова жест. – Он напал первым! Я был безжалостен и несправедлив. Я мстил за Тальца. Мстил всему белу свету. Ты должна понять, Милана!
Он замолчал, отвёл очи в сторону, до крови прикусил губу.
Милана стояла с ним рядом, чувствуя, как заходится в волнении сердце.
«Господи, что со мной?! Что творится?!» – задавала она сама себе вопрос и не находила ответа.
Так и стояли они друг против друга, пока не окликнули Яровита голоса дружинников.
– Прощай. Свидимся, – коротко бросил он и побежал вдоль улицы догонять своих. Точно так же, как и тогда, в Чернигове. И точно так же пыль клубилась над дорогой в раскалённом жарком воздухе. И так же точно смотрела ему вслед светлоокая молодая женщина, никак не могущая разобраться в тугом переплетении своих чувств.
Много ли прошло времени со дня последней встречи Миланы и Яровита, мало ли – кому как покажется. Зима вступила в свои права, внезапно ударили крепкие, сковавшие льдом реки морозы, такие, что аж деревья трещали в лесах. Солнце предательски светило в высоком, чисто вымытом небе, вытягивало людей из домов призрачным теплом. Но едва только высунется человек на улицу, как обожжёт его зима лютым холодом, окрасит в багрянец щёки, запорошит колючим снегом бороду, и ледяной злой ветер засвистит в ушах удалым Соловьём-разбойником.
И всё же люди спешили покинуть свои дома – наступало Рождество, весёлый бесшабашный праздник, его приближение чувствовалось и в радостных улыбках, и в личинах-харях, которые в неимоверном числе появились у торговцев мелким товаром, и в свиных мороженых тушах, что то и дело провозили к боярским и купеческим дворам расторопные челядинцы.
Посадник Яровит хмуро морщил чело, глядя на это нетерпеливое ожидание веселья. Всё сильней и сильней окутывал его холод, не тот, на улицах, а холод одиночества – унылый, тупой, беспросветный. Едва брался он за какое-нибудь дело, как сразу же и задавал себе вопрос: а для чего, для кого творю я это? Ни сына, ни даже племянника нету, некому будет продолжить потом его деяния, воплотить в жизнь его чаяния, замыслы, его мечты. А может, будет? Вот найдёт он какого разумного мальца-подростка и воспитает его, как воспитывал раньше Тальца. Но это будет после, потом. Пока же было совсем не до того – столько навалилось на Яровита разноличных забот, что аж голова иной раз шла кругом.
Не ладились переговоры со Всеславом. Уже месяц торчал на Городище полоцкий боярин, Яровит и Святополк убеждали Всеслава вернуть Новгороду некогда захваченные им сёла и погосты, на что упрямый оборотень-волкодлак никак не соглашался, а без этих уступок, в сущности своей ничтожных, мелких, Яровит не хотел иметь с полочанами и их князем никаких больших дел. Разве может быть крепким союз с тем, кому нельзя доверять и на кого нельзя полагаться. Сегодня Всеслав может стать им другом, но в то же время из-за него Яровит мог рассориться с Киевом, с великим князем Всеволодом, а такого поворота событий боярин совсем не хотел – киевский князь сейчас был ещё силён и способен держать Новгород в узде. Главное, сюда, на север Руси, из подвластного Всеволоду и его сыну Залесья[179] каждый год привозили хлеб, который в Новгородской земле родился плохо. Не станет хлеба – начнётся голод, наступит лихое время, и тогда ни Яровиту, ни Святополку в Новгороде не усидеть. Вот и оставалась потому мечтой несбыточной дерзкая дума – через Полоцк наладить широкие и прочные связи с ляхами, с уграми, перебросить мост на Волынь, к тамошним единомышленникам и возможным грядущим союзникам.
Яровит сжимал в бессильной ярости кулаки. Этот чародей Всеслав, ничтожный глупый князёк, возомнивший о себе чёрт знает что, мешал всем и вся, он рассорился со всеми своими родичами, он сидит, держится за свой Полоцк и ничего не хочет вокруг себя видеть и замечать!
«Се – моё!» – И больше ничего, кроме тупого, лишённого разума упрямства и мелких пакостей, до которых так не хотелось опускаться.
