– Кого я должен вешти на печенегов?! Немецких рыцарей, которые бегают от них, как жайцы от волка?! Видите ли, их тонкий шлух не переношит швишта и волчьего воя диких орд! В прошлый раж печенеги жаманили короля Лашло и его отборных рыцарей в болото, он едва шпаш швою жижнь. Нет, дорогой мой епишкоп. Мадьярии нужны люди, которые имеют большой ратный опыт, а жа плечами у этого юноши – не одна битва против куманов. Нужно укреплять границы королевштва, укрощать и приручать дикие орды, делать иж печенегов мирных подданных. А один ваш швятой крешт бешшилен против штрел и копий! Нужен меч, нужна храброшть! Вот что, Димитрий! Готовь оружие, чисти кольчугу и шелом. Возьму тебя с собой в Трансильванию. А о плате за службу ты не думай. Я плачу щедро. Мои баны подтвердят это.
Талец и Авраамка кланялись королевичу в пояс и отступали к широким дверям. Дворецкий сделал им знак, что на сегодня приём окончен.
– Вот это государь, друг Талец! – весело говорил Авраамка, когда они рысили вдоль леса по дороге на Эстергом. – Знает, кто ему нужен, полезных людей привечает, о них заботу имеет. Здорово он этого епископа за пояс заткнул! Но, Талец, скажу одно: с латинянами ухо держи востро. Дам тебе совет: в этой стране никогда и ни с кем не спорь о вере. А королевич Коломан – таких князей на Руси днём с огнём не сыщешь. Вот знал Глеба, Святополка, Романа – все они одного поля ягоды. Себе – больше, другим – меньше. «Се – моё, и то – моё же» – вот как.
– А Коломан чем лучше? Чую, друже, зол он, жесток. И жёнка еговая – противная баба.
– Коломан – державный муж, Талец. Сказал уже: заботу о своей земле имеет. А такие, как Роман да Глеб, – они умных людей ни во что не ставят, не ценят. Им только бы власть, а вокруг пусть хоть одна нищета да голод да сёла, половцами опустошённые.
Талец с сомнением кивал. «Наверное, Авраамка прав, – подумалось ему. – Вот ведь тоже помыкался, побегал по разным землям, разумеет, о чём говорит».
Вообще Талец чувствовал и понимал: совсем новая жизнь ожидает его, новые люди окружают; приняла его новая, незнаемая доныне земля. Мыслил ли когда, догадывал ли, что так далеко забросит его судьба от родных мест?
Молодец расправил широкие плечи, глубоко вздохнул и потряс русой головой.
Как-то незаметно, буднично минуло два года после свейского нашествия на Ладогу. Снова лето, сухое и жаркое, пришло на Новгородскую землю, солнце сияло над куполами Святой Софии, снова шумел торг у Ярославова дворища, снова пестрел Волхов разноцветными ветрилами больших и малых кораблей.
«Купецкая вдова» Гликерия, как обычно, с утра шла на пристань. Глядела на привезённые из-за моря товары, перебирала перстами добротное лунское и фландрское сукно, паволоки, гладила пушистые мягкие меха. Дела спорились, торговля расцветала, всё больше сребра скапливалось в ларях, появились в доме её на Загородье[173] чермная[174] утварь и дорогие одежды. Жить бы да радоваться прибыткам, распоряжаться приказчиками, заключать сделки, снаряжать новые суда в дальние страны, воспитывать растущих чад-близнят, но нет – грызли душу вдовы тяжкие думы. Стоило закрыть глаза, как являлся ей покойный Ратша – молодой, сильный, исполненный дерзкой отваги. Вот он посреди двора одного за другим крушит ростовских воев[175], отгоняет их к распахнутым воротам, и вот откуда-то сбоку вбегает во двор, отодвигает своих дружков, широко разведя в стороны руки, ненавистный Яровит. Она, Милана-Гликерия, помнит эти мгновения до мельчайших подробностей, она видит чёрную бороду боярина, его лицо, и его глаза – страшные, дикие, огненные, напоённые местью, страстью, неистовым порывом. Вот он стоит перед Ратшей: в шеломе-мисюрке[176] с поперечной зазубриной от удара меча над челом, в кольчатой броне; длань его с долгими тонкими перстами сжимает кривую торчинскую саблю. Ратша бросается Яровиту навстречу, вот сейчас, кажется, срубит он постылому Всеволодовому сподручнику с плеч голову, Милана с неким даже восторгом ждёт этого, но торчинская сабля вдруг молнией рассекает воздух, она как будто бы слышит её тонкий провизг, и падает Ратша, её любый, её надежда, её боль, её счастье, в траву у ворот. Яровит стоит над телом, она смотрит в ужасе, как вгоняет он со скрежетом саблю в ножны, что-то говорит ростовцам, круто воротит назад, хмуро озирается, убегает вдаль по улице. Пыль, поднятая ногами в жёлтых тимовых сапогах, стоит столбом, клубится ему вослед…
Нет, она должна, должна отомстить убийце своего счастья, своей радости! Разве Ратша виноват в гибели Тальца – этого смешного и доброго парня? За что Яровит убил Ратшу?! За что?! За что?!
Ночами она, боясь разбудить спящих сыновей, сдерживала рыдания, кусала в отчаянии губы, заламывала руки, беззвучно проливала на подушку слёзы и клялась, клялась отомстить. Вот и теперь, на пристани, когда пушила она нерасторопных слуг, крича:
