– Сукно вборзе несите! Да не сюда, вон туда, на подводы! – думала совсем о другом. Яровит узнал её тогда, после битвы со свеями, может догадаться, зачем она в Новгороде, приставит соглядатаев или ещё что сделает похуже. Надо ей поторопиться со своей местью, а потом, исполнив замысленное, убежит она с чадами на ладье тёмной нощью. Сначала она укроется в Смоленске, потом переберётся в Полоцк. Уж там их никто не достанет…
Домой она, как часто бывало, возвращалась уже поздно вечером. Слабый прохладный ветерок приятно обдувал лицо, слегка шевелил непокорно выбивающуюся из-под цветастого плата белокурую прядь волос. Милана поправила волосы ладонью, улыбнулась, сама не зная чему, невольно любуясь алой заре, бросающей розоватые отблески на золотой купол Софии и на кровли боярских теремов. Дышалось легко, свободно, мысли о мести и постылом Яровите, как не раз случалось раньше, отхлынули, отступили куда-то в сторону. Просто шла молодая, исполненная красоты женщина по крытым досками широким новгородским улочкам и радовалась этой своей распустившейся красоте, этой жизни. Не хотелось думать ни о чём плохом и мрачном, о том, что, может статься, ожидает её уже завтра. Вот так бы идти и идти в свете вечерней зари, не ведая никакой кручины, не имея никаких забот.
Милана подходила к небольшой деревянной церквёнке, за которой возвышались её обновлённые, украшенные затейливой росписью хоромы, когда привлёк её внимание дробный стук копыт. Двое всадников в боярских кафтанах внезапно закружились вокруг неё, она услышала сдавленный неприятный смешок. Обоих она признала сразу: Магнус, воевода князя Святополка, и боярин Славята.
– Смотри, какова жёнка?! Цветок, не баба! – глумливо щурясь, бросил Славята через плечо своему спутнику. – Хошь, бери!
Милана в ужасе бросилась вперёд, едва не попав под копыта коня, метнулась на церковный двор, понеслась через него к ограде дома.
– Сумасшедшая! – услышала она за спиной крик Магнуса.
«О Господи! Яровит, верно, сих псов подослал! Вот так налетят, почнут сильничать – не отобьёшься!» – Она остоялась в холодных сенях, потом несмело выглянула в оконце. Двое верховых медленно проехали мимо, кони засеменили по улице и вскоре скрылись вдали в вечерних сумерках.
Теперь Милана знала: ждать ей больше нечего. Завтра же, когда будет Яровит возвращаться после совета с боярами и епископом в свои хоромы на Ярославовом дворище, она пустит в него стрелу… Вот и лук висит на стене, и тул со стрелами, и кольчуга серебрится в свете лампады, и шелом с личиной[177]… Готовилась Милана, примеряла кольчугу, натягивала тугую тетиву, набиралась решимости для лихого своего дела.
Не подумала она только об одном: лишь Всевышний ведает, что ожидает человека на белом свете. Иной раз нелепый случай, слепое стечение обстоятельств круто меняют жизнь и делают совершенно невозможным то, что ещё вчера казалось важным и необходимым.
Наутро Милана, как обычно, направила стопы на пристань. День выдался жарким, между делом она, сопровождаемая на сей раз двумя слугами, прошлась по торжищу, рассматривала щепетинный[178] товар у сидельцев, любовалась застёжками-фибулами, пуговичками, искусно вырезанными из дерева, стеклянными бусами разных цветов, чётками. Внезапно всполошно ударил медный вечевой колокол.
– Пожар! Загородье горит! – крикнул кто-то.
И вот она уже бежит к причалам, на ходу с раздражением заталкивая под повой волосы, прыгает в какую-то ладью, умоляюще просит:
– Гребите вборзе! Ради Христа! Чада у мя тамо, в Загородье!
Берегом проскакал комонный отряд. Далеко впереди Милана увидела Яровита; за спиной у посадника развевался голубой плащ, он ударял боднями в бока взмыленного скакуна.
«Спешишь, смертушки своей ищешь, чёрный ворон!» – с неприязнью подумала молодица, презрительно поморщившись.
…Хоромы были охвачены огнём. Милана с безумным остекленевшим взглядом застыла в оцепенении; бледнея, пошатнулась, едва не упала без чувств. Острой молнией пронзила её страшная мысль: «Чада! Они погибли, задохнулись в дыму!»
Какие-то люди суетились вокруг, несли вёдра с водой, мужики с баграми растаскивали горящие брёвна.
Милана не заметила, как спрыгнул около неё с коня Яровит. Кто-то из толпы крикнул ему:
– Двое детей тамо у ей, в дому!
Очертя голову посадник ринул в горящий дом, прямо в пламя.
Спустя какие-то мгновения внезапно выйдя из оцепенения, Милана с изумлением увидела перед собой такое ненавистное ей лицо, всё чёрное от копоти, увидела дымящийся плащ, превратившийся из голубого в серовато-грязный, и вдруг узнала своих чад, перепуганных, доверчиво прижавшихся к груди посадника, обхвативших слабенькими своими ручонками его за шею.
– Вот, Милана, твои сыновья. Оба живы. Бог сохранил. Вытащил из-под балки, едва не задохнулись, – тихим голосом хрипло вымолвил Яровит.
