Тут ещё в самый канун Рождества пришла весть: литвины нападают на новгородские владения, чинят разор в сёлах. И уже подумалось Яровиту: не Всеслав ли подговорил этих доселе мирных лесовиков-язычников на злое дело, не по его ли указке шли литвины многие вёрсты за добычей? Не хочет ли полоцкий владетель устрашить новгородцев, показать, что не нуждается в союзе, что презирает Яровита и его дальние замыслы? Всё это ещё предстояло выяснить.
Медленно, пустив коня шагом, не замечая мороза, возвращался Яровит на Городище, прикидывая в уме, о чём надлежит ему говорить с хитрым полоцким посланником в следующий раз. Разговор намечался трудный, опять ждут его увёртки, намёки, уклончивые осторожные ответы.
А ещё и суд ему приходится творить, и в год не по одному разу объезжать новгородские волости, порой блуждая по лесам и топям. Да, тяжек его крест, давит он на него, и не на кого ему положиться – только на себя, на свой ум, на свою волю.
Меж тем и в самом Новгороде, и за городом люд шумел, гулял, за укутанным снегом земляным валом, в поле Яровита забросала снежками группа молодых, громко смеющихся жёнок. Один снежок сбил ему с головы шапку; посадник, злобясь («Хоть бы знали, какие у меня заботы! Так нет же, веселятся, что им! Неведомо для чего и живут на белом свете!»), спрыгнул с коня, подхватил шапку, нахлобучил её на голову, но обратно к коню не успел – угодил ногами глубоко в сугроб. Жёнки окружили его, осыпáли снегом, смеялись. Яровит ухватил одну из них, особо бойкую, облачённую в дорогой бобровый кожух, в алых сафьяновых рукавичках, затащил её в сугроб, посадил с собой рядом, сам не зная зачем, с каким-то то ли раздражением, то ли с презрением, то ли немного даже разделяя её необузданное дикое веселье.
Знакомое до боли лицо Миланы промелькнуло перед глазами. Меховая шапочка её сбилась набок, она уцепилась за его шубу руками в рукавичках и, видно, узнав, застыла с умильно полураскрытым ртом. Оба они в немом изумлении осели в сугроб. Смех и радостные крики жёнок слышались уже вдалеке, побежала весело звенящая гурьба дальше по городу, забыв про них, внезапно прильнувших друг к другу посреди завывания зимней вьюги.
– Это ты, Милана?! О Господи! Прости, не узнал сперва. – Яровит бережно поправил на молодице шапочку.
– И я тебя тож. Не думала, что посадник новогородский один-одинёшенек в час вечерний тут ездит. Без гридней, без слуг.
Милана неожиданно рассмеялась.
– Ты как, хоромы свои отстроила? – спросил вдруг Яровит.
Милана молча кивнула, сразу посуровев лицом.
– А чада? Здоровы ли?
– Бог милует.
– Выбираться надо. Замёрзнем здесь, околеем.
– Надо.
Они сидели оба в снегу, смотрели друг на друга и почему-то не могли оторвать взоры. И внезапно стали казаться Яровиту мелочью и глупой суетою все державные дела, ждущие его впереди, все эти нескончаемые переговоры, судебные тяжбы, походы. Вот сидит рядом она – молодая, красивая, нарядная, и он чувствует, что без неё, без этой женщины, будет ему невыносимо тяжело, трудно, что она одна, и только она может стать ему спутницей на тяжкой жизненной стезе. Она проста, она многого не разумеет, но она почему-то нужна, необходима ему.
– Смотри, звёзды на небеси, – указал Яровит, запрокинув вверх голову. – Нам с тобой светят. Пойдём.
Он помог ей подняться, отряхнул снег с её кожушка, взял за повод коня. Они смотрели на темнеющее небо, любовались звёздами. Милане стало холодно, она захлопала рукавичками, принялась притопывать ногами в узорчатых сафьяновых сапожках, растирать щёки и нос.
– Милана! – хрипло промолвил Яровит. – Ты должна знать. Мне без тебя… Ай, да что там! Люба ты мне, красавица! Без тебя… Не будет мне жизни. Один я, и ты тоже одна. Я… Я знаю… Тебе трудно. Ты его любила… Сильно любила… Меж нами кровь… Его кровь… Но давай… Давай переступим через неё. Или… Или я стар для тебя? Он был молод, силён, красив… Я не такой… Совсем не такой… Но ты для меня – как весь белый свет!
Милана молчала. Вдруг она всхлипнула и расплакалась, уронив голову ему на грудь. Сейчас перед Яровитом была не мстительная вдова, а доверчивая беззащитная девочка, потерявшаяся в бурных волнах суетного мира, он понял это и обнял её за судорожно вздрагивающие хрупкие плечи.
– Всё, всё будет хорошо. Родная, милая моя, любимая!
Слова его тихо шелестели в морозном звонком воздухе.
Дружина шла берегом реки Великой, по широкому, протоптанному конскими копытами и изъезженному санями зимнику. Глубоко врезались в рыхлый снег длинные следы полозьев. Укутанные в белые одеяния, стояли обочь дороги пушистые ели, рыжие белки прыгали с ветки на ветку, скрываясь среди мохнатой хвои. Хмуро серело над головой сплошь затканное полосами низких, медленно движущихся туч небо. Снег то переставал идти, то снова сыпал, залеплял глаза и рот, серебрился в бороде и в усах. Скрипели повозки, ржали и недовольно фыркали кони, звенели доспехи. И так верста за верстой, с короткими привалами на опушках, лишь ветер воет у речного берега, метёт метель да водит по льду хороводы удалая позёмка.
