Отектей замешкался. Может ли то, что находится в воздухе, повредить саму возможность пользоваться магией? Общеизвестно, что озерная вода способна на это, но здесь даже ее испарений не было.
— Ты не расслышал меня, маг? — голос гвардейца лязгнул сталью.
— Я могу лишиться дара, — предупредил Отектей. Сжал оголовье трости, медленно пошел вперед, на всякий случай ощупывая пол, как слепец. Страх усиливался с каждым шагом, намного сильнее, чем было естественно, словно Отектей попал в круг мелодии или под эпиграмму поэта. Однако этот страх, сковывающий тело, спас ему жизнь — выставленная вперед трость зашипела, вспыхнула кожаная набойка. Отектей быстро отступил туда, где мог переносить выкручивающий внутренности ужас, сбил огонь. Оглянулся на Сикиса, тот потребовал:
— Уничтожь это. Это ведь магия.
Отектей сглотнул. Казалось, его посылают на смерть. Против приказа отступил дальше, подошел к самому Сикису. Перевел дыхание. Объяснил:
— В четырех шагах начинается наведенный страх. Затем, вы видели, загорелась набойка. Это магия уже писателей, но сейчас никто ее не накладывал.
Сикис сощурился на пустое место, сам прошел четыре шага. Еще один. Велел:
— Ко мне.
Отектей подчинился, рядом оказалась Эш. Еще один шаг, другой. Показалось, рядом с гвардейцем и девочкой страха было меньше, и все же он давил, вытапливал пот из кожи, хотя в подземелье было прохладно. Сикис, шипевший сквозь сжатые зубы, вдруг упал на колени, Отектей подхватил его, и словно попал в песчаную бурю. Страх? Ужас, ненависть, горе — все самые тяжелые чувства окатили его с головой. Заныли давно зажившие шрамы, вспыхнули болью, словно каждая из ран открылась вновь.
— Над нами лобное место, — неожиданно ясно услышал он голос Эш. — А Сикис — гвардеец. Его ненавидят больше, чем нас.
***
По щекам текли слезы и улыбаться не получалось. Не за что было зацепиться, удержаться над этой бездной, ничего не осталось, ощущение боли мира размывалось, звуча в такт с ее болью. Разве смерть — это неправильно? Разве месть не естественна?
Как можешь ты исцелить рану, когда собственные руки лишены кожи?
Разве что вспомнить птиц. Черные тела и белые крылья, длинные красивые перья, розовые голые головы. Круглые глаза смотрят внимательно — зачем ты идешь по нашему полю, к нашей пище?
Она уже не могла его узнать. Даже не смогла назвать по имени. И до сих пор не могла поверить, что зеленоглазый Айдан, музыка ее сердца, мертв.
Айдан. Коричневая кожа, темные шелковые волосы, глаза сияют нездешней северной травой. Звучит чаранг под пальцами, не магия — больше, чем магия, не принуждением заставляющая испытать что-то, а приглашающая с собой, как в игру. Истории о Приозерье, всем разом.
Он верил, что она справится. Он всегда был рядом.
Он и сейчас был. Он, умерший здесь вместе с другими, ставший частью этой сокрытой под землей боли, поймет.
Маленькое перо легло в ладони, Эш улыбнулась сквозь слезы.
— Прости, — выдохнула первое слово. Бедное неспокойное создание вздрогнуло, пошел рябью воздух, а Эш пела, сдувая водяную пыль с пера, чувствуя боль каждого казненного — страдания не тела, но души, которой не позволил сделать все, что она хотела. Выкинули за порог, за который никому не хочется ступить раньше срока.
Кто-то когда-то говорил ей, за смертью мы не просто становимся птицами. Мы рождаемся снова людьми, если захотим. И это она пела сейчас, утешая след чужой жестокой смерти.
Последнее колебание. Последнее слово.
Эш упала на пол, ничего не видя. Нащупала на боку фляжку, но пальцы не слушались, не получалось ее отцепить.
Кто-то помог, дал напиться. Когда фляга опустела, прижал к губам еще одну.
Она улыбнулась Сикису.
— Спасибо.
— Ты певчая, — мрачно сказал он. — Мы обсуждали твой дар, а ты молчала.
— Ну да. Я же запрещена, — улыбнулась она. Выпила еще воды, с сожалением закрыла флягу, протянула обратно. — В меня больше не поместится. Ничего, она скоро впитается и все будет хорошо.
— Что это было? — он старался звучать сердито, а выходило все равно испуганно. Ему ведь хуже всех пришлось, ему даже назад повернуть не давали, когда он вошел в круг.
— Разрыв, — назвала, как когда-то назвали ей. Кто-то… Не Айдан, раньше. Сикис ждал подробностей, и Эш поспешила объяснить: — Вы же убиваете магией на одном и том же месте, вот она и накапливается. А если много-много раз черкать грифелем по одному месту, однажды лист обязательно порвется.
— А ты что сделала?
— А я певчая, — Эш попыталась встать, но Сикис почему-то не дал, удержал за плечо. — Мы можем не только грифелем быть, но и чем-то вроде тряпочки, стирать написанное. Я уже могу идти! Только если еще раз на разрыв наткнемся, закрыть его сразу не смогу, нужно будет подождать.
