Не смогла. Замерла в чужих жадных руках, как тупая зайчиха, прижала уши и не то что не ударила, даже не пискнула. Просто не смогла. Она вообще разозлилась только когда эта старая тетка, как ее, уже не вспомнить, рявнула в служебном коридоре, где Обри сидела в слезах, «Не стеклянная, не разобьешься! Отряхнись и иди напитки господам отнеси. Привыкнешь еще». Тогда Обри рявкнула в ответ, отряхнулась и ушла. К Сиду. Сказала «Найдешь, с кем на дело пойти? Богатый дом, я там все знаю». Он нашел. Он не только нашел, он вернулся тем же утром с разбитыми кулаками, целовал и шептал, что проучил этого господина.
Она радовалась, но скорее тому, что раз у Сида сбиты костяшки, значит, бритву он не доставал. За убитого мага всем трущобам досталось бы. За избитого тоже могло, но обошлось.
А теперь Сида нет. Никого нет, ни его, ни Макса, ни Молли, ни Нэнси, ни Гарри, только дети, с которыми Обри не знает, что делать, и Тара Бреслин, хозяйка мастерской. И денег не будет, потому что ну не может она работать с человеком, который сделал с ней это! Не может и не станет. Можно простить драку, даже кражу можно, но не это. Никогда.
Знакомые тихие шаги рядом, звуки мирно сидящей на тюрбане птицы. Обри прерывисто вздохнула, вытерла лицо о плечо.
— Я уже не с вами. Видел?
На колени упал кошелек, Обри уставилась на монаха непонимающе. Повторила:
— Я не с вами. Ты что, не понял?
Он жутко выглядел, когда улыбался. Провел по своему поясу — пустому. Это он не тот, ее кошелек подобрал, а свой отдал. Обри тут же протянула подарок назад.
— Я не возьму. Тебе ведь тоже нужно.
Монах опустился перед ней на корточки, достал бумажку. Обри следила, как он корябает слова палочкой, медлит, пишет дальше.
“Мне не нужно. Не на что тратить, незачем. У меня есть еще, я долго жил, и могу заработать. Я хочу сделать лучше тем, кто здесь выжил”.
Обри вела пальцем по буквам, шевеля губами.
— Так не бывает, — сказала.
Ястреб усмехнулся. Забрал лист, написал еще что-то.
“Ты сказала, узнала одного по одежде. Как ему разбили голову?”
— О дверь, — она содрогнулась, обняла себя за плечи, вспоминая. — Он лежал лицом в эту дырку, и там совсем ничего… Только кровь, кости, совсем все.
“Крови мало”
— А? — Обри посмотрела на монаха. — Там по всей улице были пятна!
“Череп разбили?”
— Ну да, там мозг тек…
“В доме он был?”
Она задумалась. Кровь была в комнате, где убили Молли и Нэнси. На пороге правда было чисто. Только на углу дома сзади были пятна. Точно, если бы там приложили головой, вышло бы именно так.
Дыхание сбилось, она впилась ногтями в ладони. А ну не реветь! Взрослая дура, нечего тут плакать. Поздно уже. Похоронили всех.
А у Сида рубашка была задом наперед.
Обри моргнула. Посмотрела на монаха.
— Он может быть жив?
Медленный, внушительный кивок.
Подскочила.
— Тогда он у Циркачей! Они на нас напали тут, мальчишка ихний! Точно, они хотели Сида нанять тогда, он отказался, и они из-за этого!..
Задохнулась от ярости.
— Пошли! Их район там, я знаю, как обойти.
Монах придержал ее за плечо, вывел туда, где сидели эти два господинчика. Подобрал с земли брошенный кошелек, сунул в руки. Обри оскалилась. Им настолько деньги не нужны? Ну и отлично. А ей пригодятся. Один спрятать в доме под полом, второй на пояс, напоказ. Если не получится пробраться тихо, то она Сида выкупит. Тут денег как с грабежа, и еще со скупщиком собачиться не надо!
Все получится. Обязательно получится.
***
Когда после долгого бала и захвативших первый рассвет разговоров с подругами леди заказывает доставку завтрака из трактира, это никого не удивляет. Выбор разве что мог показаться странным — «Бараний рог» был далеко не самым престижным заведением, идти туда лично так и вовсе было небезопасно для репутации. Шелковая улица рядом, любая здравомыслящая леди обойдет подобное место за сто шагов.
Адельхайд лично и не ходила. А что в записку вложена вторая, никому знать не обязательно.
Поспать пока не удалось, так что голова болела, ныли натанцевавшиеся ноги, да и лицо отнюдь не сияло. Увы, у сорока лет есть объективные недостатки, а не только общественное мнение, что ты уже стара и надо замуж срочно, пока не стало окончательно и бесповоротно поздно.
Адельхайд сдержанно улыбалась в ответ на подобные восклицания, которых вчера пришлось выслушать немало. Тетушки начали петь о безвозвратно уходящем времени, когда Аде едва исполнилось двадцать пять. С тех пор «окончательно и бесповоротно поздно» было уже пятнадцать лет, и увы, женихов это ничуть не останавливало.
В дверь тихонько постучали. Три удара, долгая пауза, пока посыльный переминается с ноги на ногу, а Ада делает вид, что полностью погружена в неразобранные вчера визитки и ничего не слышит. Еще два тихих удара и один громкий — посыльный решился побеспокоить покой леди.
Отлично.
— Завтрак для леди Зальцман, — пискнул ребенок, закутанный в платок так, что не понять было, оно мальчик или девочка. Адельхайд улыбнулась.
