— Видишь ли, в тридцать шестом году, перед тем как отправиться на фронт, я познакомился с одним человеком. Он был моим покупателем, когда я возил зерно на продажу в Лагуардию. Человек он был неплохой, но слабохарактерный, к тому же пьяница — пил все, что под руку подворачивалось, хоть уксус. Он разорил семью; после войны они голодали, как волки зимой. Жена начала болеть — что-то у нее приключилось с легкими. Старший сын отправился в Ирун и устроился там шофером на грузовик, но кончилось все плохо: он взялся перевезти контрабанду через границу и погиб в драке где-то вдали от дома. Младший мальчонка вышел слабым, как и отец, то и дело впадал в депрессию, и однажды его нашли в Эбро: на шее веревка, а к веревке привязан камень. Отец их не убивал, у него и в мыслях такого не было, однако вся семья сыграла в ящик раньше положенного. Ты понимаешь, о чем я? Вот и с Саулем твоим, похоже, то же самое. Мы никогда не говорили об этом, но ты очень изменился после того, как вернулся тогда из лагеря в Кантабрии.
— Изменился в каком смысле?
— Уехал пареньком, а вернулся мужчиной. Я уже понимал, что ты не станешь инженером; а то, что случилось с той девушкой… Избавься от этого груза, сынок, слишком тяжкое бремя у тебя на плечах.
«Может быть, дедушка, сейчас именно тот момент, когда мне ни в коем случае нельзя избавляться от этого бремени. Может быть, именно сейчас настало время выяснить, что произошло в то июльское воскресенье в утесах».
— Та девушка, с которой случилась беда… Однажды ты сказал мне, что это она, верно? — сказал дед, сняв очки и указав на фотографию.
Он был отличным физиономистом, из тех, кто на ежегодной мессе 15 августа в храме Пресвятой Девы Оконской, где собиралось чуть ли не все население Алавесских гор, всякий раз замечал, что парень из Наваррете наверняка приходится кузеном кого-то из Уртури, а мальчуган из Вильяфрии никак не может быть сынишкой Антонии и Маулеона, потому что вовсе на них не похож.
Я кивнул, глядя на снимок.
— А ты уверен, что эта девчушка умерла?
— Конечно, ее отвезли в морг, дедушка. Оттуда не выходят.
— Просто… просто кого-то очень похожего я видел недавно, только не помню, где именно. Точно видел.
И я поверил. Это не умещалось в голове, но жизнь научила меня не подвергать сомнению категорические заявления деда. Я сохранил его замечание про запас — вдруг в будущем пригодится…
— Меня что, никто не слышит? — раздался воробьиный голосок у нас за спиной, со стороны двери.
— Извини, Эстибалис. Мы даже не слышали, как ты поднялась.
— Я уже давно кричу вам с улицы. Еще бы, такие стены… Давай, Унаи, спускайся. И пусть дедушка пойдет с нами — на случай, если что-то пойдет не так и понадобится кто-то сильный.
— Как скажешь, босс.
Мы последовали за Эсти в дедушкин огород. Она велела нам встать под огромным грушевым деревом, чей возраст насчитывал много десятилетий, если не сотню лет. Когда я был маленьким, это дерево уже было огромным, а ветви его были достаточно толсты и крепки, чтобы кого-нибудь на них подвесить.
— Итак, представь: я стреляю в тебя из «Тейзера», ты падаешь, — сказала Эсти. — Твои мышцы в течение нескольких минут не реагируют. Центральная нервная система на нуле, ты полностью в моей власти… Короче, ложись на землю.
— Это точно нужно?
— Помни, сейчас ты в моем полном распоряжении. Если забудешь про это, тест не сработает.
Я улегся между двумя грядками лука-порея. Эсти обмотала мне лодыжки веревкой и крепко стянула умелой рукой. Мне не нравилось чувствовать себя обездвиженным — это напоминало о том, что когда-то проделал со мной Нанчо, а я не хотел вспоминать про него.
— Так, теперь я тебя переверну и свяжу руки за спиной; защищаться ты все равно не сможешь.
Эстибалис крутанула меня так резко, что от неожиданности я проглотил комок земли. Глянул поверх листьев цветной капусты и увидел, что дед хихикает, любуясь этой сценой.
— Я уже столько всего знаю, что и сам, того и гляди, стану полицейским, — заметил он, улыбаясь.
— Только без крови, — взмолился я.
— Итак, эмпирическая демонстрация: используя ветку дерева в качестве опоры, каждый может поднять в воздух тело тяжелее своего собственного. В итоге человек полулегкого веса заставляет левитировать Кракена, — заявила Эстибалис, перебрасывая веревку через самую прочную ветку грушевого дерева, ту самую, на которую я в детстве забирался сотни раз и всегда пачкал себе руки липкой смолой, сочившейся из ее заскорузлых узлов. Затем отошла от дерева и начала поднимать меня в воздух, без особых усилий натягивая веревку.
— Если затошнит или закружится голова, скажи немедленно — не хочу что-нибудь тебе повредить, — крикнула она, сосредоточившись на том, чтобы удерживать веревку.
Я повис вниз головой, и все поменялось местами. Мир перевернулся с ног на голову: синеватая сьерра оказалась на высоте моей головы, а ноги уткнулись в небо с облаками.
У меня возникло странное ощущение: перспектива изменилась. Может быть, это был намек на то, что настало время взглянуть на дело иначе?
— Доказательство налицо! — торжествующе провозгласила Эстибалис.
