После тщательного просмотра переписки на фронт и обратно, меры по пресечению инакомыслия принимались достаточно быстро и радикально. Они не сводились только к вымарыванию части текста или конфискации корреспонденции, а в ряде случаев направлялись для разбирательства в различные государственные органы власти и управления. Так, были обнаружены значительные нарушения законодательства в отношении семей военнослужащих. Например, в Куйбышевской области с 5 февраля по 5 марта 1942 г. в потоке почтовой корреспонденции было зафиксировано и конфисковано 231 письмо родственникам-красноармейцам с жалобами на непредоставление льгот и пособий. Жалобы эти носили семейно-бытовой характер и достичь адресата могли только при недобросовестности или невнимательности контролера службы политконтроля. Но и официальные обращения к властям были малополезными для заявителей: из центральных инстанции жалобы, как правило, возвращались на места – к тем, на кого жаловались. Значительная часть жалоб рассматривалась с грубейшими нарушениями сроков или не рассматривалась вообще[475].
ВЦ часто задерживала письма, в которых содержались условности. Корреспонденты в этих случаях заранее обговаривали между собой смысл переписки: войска, вооружение, населенные пункты, командный состав армии, руководители партийных и советских органов. Понятия заменялись иными словами, известными определенному кругу лиц. Поэтому в таких случаях военная цензура вынуждена была конфисковывать письма, содержание которых затрагивало вопросы, не подлежавшие оглашению.
Количество изымаемой корреспонденции с фронта и на фронт было различным. Большее ее число пришлось на начальный период войны. Так, в Ленинграде из общего количества прочитанной корреспонденции конфисковано 10 640 писем с сообщениями о голоде и смертности среди населения, из которых 124 письма носят панический и провокационный характер и передачи в соответствующие отделы для оперативного использования. Вот письма из Ленинграда, изъятые военной цензурой: «…Жизнь в Ленинграде с каждым днем ухудшается. Люди начинают пухнуть, так как едят горчицу, из нее делают и лепешки. Мучной пыли, которой ранее клеили обои, не достанешь». «Я был свидетелем, когда на улице у извозчика упала от истощения лошадь. Люди прибежали с топорами и ножами и начали резать лошадь на куски и таскать домой. Это ужасно. Люди имели вид палачей…»[476].
Письма, направленные в действующую Красную армию, сеющие паникерство, неверие в победу, детально описывающие продовольственные, бытовые, трудовые и иные трудности, естественно, могли вызвать страдательную реакцию у отцов, мужей и братьев, находящихся на фронте, и поэтому подлежали немедленной конфискации военной цензурой. Но они не только конфисковывались, по ним проводилась определенная работа с целью оказания помощи людям, попавшим в тяжелые материальные условия и, более того, документы «К» и выписки из них направлялись в соответствующие органы для принятия мер. Работа эта велась конспиративно (многие письма никогда и не дошли до адресатов) и носила совершенно секретный характер.
В бывшем Партийном архиве Свердловской области (ПАСО) ВЦ перехватила письмо, свидетельствующее, что работа, даже секретная, по ним не велась. Приведем данный документ: «Секретарю Обкома ВКП (б) (Свердловской области) тов. Андрианову В.М. Справка. На № 1166/с. жалоба гр-ки Гансбрук Т.Р. «Начальник Управления НКГБ (по Свердловской области) тов. Борщев прислал в обком ВКП (б) выписку из задержанного военной цензурой письма гр-ки Гансбрук, которая жалуется мужу, находящемуся на фронте, на грубейшие нарушения революционной законности со стороны начальника Оперчекотдела Ивдельлага НКВД тов. Дорошко, выразившиеся в том, что якобы за активное разоблачение злоупотреблений она, жена фронтовика и мать двух детей, была посажена и подверглась истязаниям (подвешивалась за ноги до потери сознания). Кроме того, тов. Борщев сообщил, что подлинник письма он направил начальнику Управления НКВД тов. Попкову…»[477].
