Воин-монах на престоле полностью

Вместо того, чтобы предаваться пустым фразам и отвлеченным рассуждениям, горестным жалобам, сетованиям на несправедливую и жестокую судьбу, или рассыпаться в преувеличенных похвалах утраченному другу, одним словом – вместо «избыточной болтовни» и общих мест, рекомендованных в таких случаях современными ему риторами, он предпочел, без длинного вступления, повторить другу те слова утешения, с которыми он в глубине души обратился бы сам к себе. Обладая отменной памятью и солидным литературным багажом, он приводит в своих цитатах целый ряд примеров времен классической Античности (позаимствовав почти все из своего любимого автора – Луция Местрия Плутарха Херонейского), «из деяний древних, чья слава всем известна», собрав их, «как прекраснейшие цветы богатого цветами луга», чтобы порадовать душу историями, приправленными солью жизненной мудрости. Разве не приходилось в свое время Сципиону, Катону, Периклу так же, как ему, их почитателю и подражателю Юлиану – теперь, расставаться со своими самыми верными и любимыми друзьями? Когда горюющий цезарь утверждает, что после отъезда Саллюстия из Галлии находит утешение в беседе с самим собой, дабы развеять и прогнать гнетущее чувство одиночества, сделав собственную душу своей собеседницей, из которой говорит с ним Бог – его опора и светоч – перед мысленным взором Юлиана, несомненно, возникает образ и пример державного философа Марка Аврелия: «Ты скажешь, почему бы мне не побеседовать так с самим собой? <…> поскольку никто не может избавить нас от наших мыслей, мы неизбежно будем, так или иначе, общаться с собой, и разве что Бог дарует облегчение. Ибо невозможно, чтобы человек, вверивший себя Богу, оставался в полном пренебрежении и одиночестве. Но над ним Бог простирает свою руку, наделяет его силой, вселяет в него мужество и влагает ему мысли о том, как надо поступить. Мы ведь знаем, что и Сократа сопровождал внутренний голос (так называемый «демон Сократа» – В. А.), предостерегающий его от недолжного».

Данный крайне любопытный документ при ближайшем рассмотрении оказывается гораздо более интересным, чем это представлялось и до сих пор представляется многим. Манера выражаться, свойственная учителям Юлиана – риторам Фемистию, Ливанию и Проэресию-Паруйру – сочетается в нем с правдивым изложением реальных фактов и подлинных, откровенных чувств. С глубоким, поистине интимным сочувствием и задушевностью выражает в нем оставшийся в одиночестве царевич искреннее уважение своему оклеветанному злодеями верному другу, разлученному с ним вследствие гнусных происков злонравных придворных льстецов и интриганов, воскрешая в памяти (своей и Саллюстия, которому отослал свою речь, хотя и написал ее в утешение самому себе), «и общие труды, которые подъяли мы вместе, и беседы, искренние и чистые, и открытое и справедливое обхождение, и сотрудничество во всем прекрасном, и, в противоположность злодеям, равенство и непреклонность наших желаний и душевных порывов». Щадя (по вполне понятным причинам) в своем «Утешении» Констанция II лично, лишь единожды, и притом в высшей степени почтительно, отзываясь о своем венценосном родственнике и «Большом Брате» (во всех смыслах слова), Юлиан в то же время бесстрашно бичует сикофантов из окружения человеколюбивейшего августа: «ибо Бог унес тебя <…> от стрел, которые столь часто направляли в тебя сикофанты или, лучше сказать, – в меня, желая ранить меня через тебя, понимая, что только так я могу быть легко уловлен, лишившись верного друга и преданного соратника, безоговорочно делившего со мной все опасности». Прощальные слова молодого цезаря, обращенные им к Саллюстию, исполнены мужественного достоинства, которое никогда не позволяло Юлиану впадать в превеличенную патетику. Его религиознее убеждения изложены в столь расплывчатой форме, что при всем желании не могут быть истолкованы как направленные против чьих-либо верований. Цезарь призывает бога гостеприимства и дружбы помочь его дорогому Саллюстию (как-никак автору целого неоплатонического манифеста – трактата «О богах и мире»), но предусмотрительно избегает обращаться к этому благому богу по имени (наверняка языческому): «<…> я с молитвою вынужден тебя (Саллюстия – В. А.) отпустить; может быть, благой Бог поведет тебя, где бы ты ни шел и как Бог странников и преданный Друг, Он примет тебя милосердно и поведет в безопасности по земле, а если тебе должно будет путешествовать морем, усмирит волны! <…> Быть может, Бог сделает самодержца (Констанция – В. А.) благосклонным к тебе и даст тебе все, что пожелаешь, быть может, Бог уготовит тебе спокойную и быструю дорогу домой, к нам!». И лишь под конец Юлиан как бы по неосмотрительности проговаривается:

«Эти молитвы я возношу вместе со всеми прекрасными и благими мужами; добавлю же и еще к этому:

Здравствуй и радуйся! Боги (а не «Бог» – В. А.) да будут с тобою!»