Прощаясь с Саллюстием, разлученный с ним на неопределенно долгий срок (быть может – навсегда) царевич Юлиан от всего сердца воздает ему величайшую в устах цезаря-филэллина хвалу, причисляя своего друга-галлоримлянина к просвещенным эллинам: «ты достоин быть среди первых из эллинов и по своей справедливости, и по другим добродетелям, а также и в силу того, что достиг высочайшего совершенства в риторике и не остался несведущ и в философии, где лишь эллины достигают высочайшего. Ибо посредством логоса они достигли истины, которой требовала их природа, и не недостоверные мифы, не странные чудеса, как большинство из варваров, дают они нам». Несмотря на все предосторожности цезаря и его стремление скрыть свое ставшее для него уже давно привычным двоемыслие, данное место в его «Утешении» может быть при желании понято и истолковано как скрытый намек на то, что Юлиан в глубине своего сердца причисляет к «варварам», верящим в «странные чудеса», и «галилеян»-христиан.
Летом и зимою, в военном лагере и в Паризиях, Юлиан «не позволял душе лениться», памятуя о том, что «душа обязана трудиться и день и ночь, и день и ночь». Не давая себе расслабиться ни на мгновение, цезарь без устали трудился от рассвета до заката. Недолгое время досуга он посвящал чтению сочинений Цезаря, Плутарха, Марка Аврелия и других своих любимых авторов, из которых черпал все новые знания как о римской и греческой истории, так и об истории других стран и народов. Наряду с этим Юлиан писал развернутые отчеты о своих многочисенных предприятиях, изучал труды по военному искусству или «одолевал трудную науку возвышенных истин и как бы отыскивая пищу для своего стремившегося к возвышенному духа, тщательно изучал все части философии» (Аммиан). Хотя в описываемое время вся жизнь цезаря была настроена на активную практическую деятельность и посвящена последней, он, тем не менее, сохранил всегда свойственную ему склонность к деятельности умственной, интеллектуальной, ведя, весьма напряженную духовную жизнь. В одну из этих паризийских зим Юлиан занимался даже рассмотрением и сравнением противоположных взглядов и точек зрения на вопросы формальной логики, дисуссиям по которым весьма часто и охотно предавались в описываемое время учителя-неоплатоники. А временами даже развлекался «литературными играми», сочиняя стихи или прозаические «безделки» в стиле риторической художественной прозы тех времен.
Однако заниматься чтением и литературным трудом Юлиана побуждало не только желание развеяться, расширить свой кругозор, углубить свое образование или повысить уровень своих знаний. Отрезанный в своем «захолустье» на самом «краю Ойкумены» (или, выражаясь языком современной «продвинутой» молодежи – «в попе мира») от привычного ему общения с образованными кругами и высшими школами страны, цезарь явно опасался попасть в Галлии в «интеллектуальную изоляцию», «духовный вакуум», оказавшись «отданным во власть варварства», «ввергнутым в варварство». Он как будто сам удивлялся тому, что после многолетнего пребывания «среди кельтов» еще не разучился говорить, читать и писать по-гречески. Хотя, обращаясь к своему галлоримскому другу-«кельту» Саллюстию, Юлиан (возможно, слегка кокетничая или из вежливости) причисляет и самого себя не к эллинам, а к кельтам: «…ты (отозванный из Галлии в Константинополь или же в Медиолан боголюбивым августом Констанцием II по проискам Флоренция «кельт» Саллюстий –
