Юлиан явно испытывал постоянную, неослабевающую, ностальгическую тоску по взрастившему, сформировавшему и воспитавшему его – «дикого, кислого, неотесанного варвара-мизийца» – культурному, цивилизованному грекоримскому Востоку, и делал все, что было в его силах, для того, чтобы сохранить свою черпаемую им из дорогих его истерзанному сердцу, сладостных воспоминаний о родном Востоке столь необходимую ему духовную энергию. Кроме того, он очень гордился своей репутацией друга муз, то есть, в переводе на наш современный язык – наук и искусств – и был достаточно честолюбивым для того, чтобы стремиться не только к военным, но и к риторическим лаврам, или пальмам (равно считавшимся у эллинов и римлян символами победы). Все свои литературные труды Юлиан аккуратно отсылал Ливанию, получая в ответ от своего учителя и старшего друга не только изъявления благодарности, но и заверения в том, что он, его ученик и младший друг, сражается одинаково доблестно на полях сражений как меча, так и пера, как если бы именно в победах на обоих поприщах заключалось его единственное жизненное предназначение, и что он проявляет свои дарования в мире книг так же образцово, как и на поле брани.
