Часть литературного наследия Юлиана, написанного или продиктованного им писцам в редкие часы досуга, выдававшиеся у цезаря в Галлии, еще содрогающейся после прошедшей над ней военной грозы, сохранилась и дошла до наших дней. От его трактата о военных машинах и сочинения о различных формах силлогизмов сохранилось всего несколько строк, подлинность которых считается специалистами подтвержденной с абсолютной точностью. В сообщениях древних авторов, позволяющих «нам, нынешним» восстановить подробности военных предприятий Юлиана, также можно найти следы его собственных записок, регулярно вносимых цезарем-ратоборцем в свой «журнал боевых действий». Кроме прощального слова, обращенного Юлианом к Саллюстию, и панегириков Юлиана августейшим Констанцию и Евсевии, сохранилась эпиграмма, в которой он в стихотворной форме потешается над якобы вакхическими свойствами пива – ячменного «северного вина». Однако сохранилось также нечто гораздо более важное и существенное. Среди писем Юлиана времен его пребывания в Галлии насчитывается примерно пятнадцать, имеющих более или менее интимный, доверительный характер, и написанных им своим друзьям, сотрудникам и сослуживцам. В одном из них молодой цезарь римского Запада, пользуясь передышкой от дневной текучки во время ночной стражи (или, как говорили римляне – вигилии), в чарующе нежной и прочувствованной манере гостеприимно и любезно предлагает одному из друзей своей молодости – уже знакомому нам с уважаемым читателем Евагрию – воспользоваться его, Юлиана, любимой вифинской виллой (отрывок из этого письма, посвященный описанию виноградина, растущего там, и изготовленного из него вина, был приведен на предыдущих страницах настоящего правдивого повествования). Когда Юлиан писал в тишине непроглядной галльской ночи, может быть, накануне очередной вооруженной схватки с германскими «варварами», это задушевное письмо, в его памяти всплывали воспоминания детских лет, которые он и сохранил (как выясняется, не только для своего непосредственного адресата-современника, но и для последующих поколений, включая и нас многогрешных). В других своих письмах Юлиан отклоняет настойчивые предложения своих корреспондентов со ссылкой на их же ученые труды. В третьих проявляет себя как человек, всецело проникнутый и вдохновленный сознанием возложенной на него высшими силами миссии реформатора, обновителя пришедшей в упадок империи, обращаясь к испытанным друзьям с призывом осчастливить его своим прибытием к нему на «край Ойумены», дабы поддержать его, их искреннего друга, во всех его благих намерениях, замыслах и начинаниях. Именно с таким призывом цезарь трижды обращается к неоплатонику Ириску, заверяя его наконец, что, если и желает жить и править, то лишь ради возможности приносить пользу служителям истинной философии. И вскоре в Галлию ко двору Юлиана, как подчеркивал впоследствии Ливаний в своей двенадцатой речи, явились «не плясуны и мимы <…>, принося с собой повод к смеху, не флейтисты и кифареды, прогоняющие серьезные речи из за трапезы, но рои риторов и философ из Афин, достойный на вид, еще достойнее как собеседник, одаренный величайшим умом, пожелавший скорее быть, чем казаться наилучшим в красноречии <…> одно одобрив, другое посоветовав, он удалился, с таким подарком, какой дал ты один из государей, поэмой, возвещающей об этом муже. Если мы хвалим Писистрата за собрание чужих произведений, как высоко поставим подражателя Гомеру?» («На консульство императора Юлиана»). Возможно, этот упомянутый Ливанием «философ из Афин» и был прибывшим в Галлию ко двору Юлиана по приглашению цезаря Приском. Впрочем, иные друзья главного героя нашего правдивого повествования явно боялись сменить пышный медиоланский двор августа Констанция на скромный паризийский «дворик» цезаря Юлиана, опасаясь мести ревнивого деспота, беспощадного к тем, кого вывел на чистую воду, и боясь разоблачения своих подлинных симпатий и своего подлинного образа мыслей. Одному из них Юлиан, уже став августом, не преминул попенять «задним числом» в своем письме: «Скажи мне, во имя Зевса и нынешней встречи, кто не отвратится от философии из-за таких людей, как ты, и почему ты пришел к покойному Констанцию в Италию, а до Галлии не добрался? В любом случае, если ты пришел ко мне, то должен бы куда больше походить на человека, способного понимать язык!» («К Ираклию кинику»).
