После завершения похода 358 года Юлиан счел за благо сочинить второй панегирик благочестивейшему августу Констанцию, чтобы, так сказать, извиниться перед завистливым к чужим успехам «старшим императором», за счастливое завершение всех своих военных предприятий в Галлии и Германии. Но что он, собственно, мог сказать в этом новом панегирике самодержцу, не повторяя уже сказанное в предыдущем? Победа при Мурзе, освобождение Нисибиса, взятие Аквилеи, усмирение военных мятежей Магненция и Сильвана, подчинение бунтовщика Ветраниона – обо всех этих «достижениях выдающегося военного гения блаженнейшего августа» было уже сочинено множество хвалебных слов и славословий (причем, не только Юлианом). Так что теперь вряд ли было возможным прибавить еще что-либо к восхвалению деяний боголюбивого сына Константина I Великого. И все же Юлиану удалось найти выход из этой, казалось, тупиковой ситуации. Обратившись к своему любимому Гомеру и к его эпическим поэмам, цезарь «на голубом глазу» (а глаза у него были и впрямь самые что ни на есть голубые, как у богини Афины Пронойи, Александра Великого и Юлия Цезаря!) заявил, что все подвиги героев «Илиады», да и «Одиссеи» – ничто по сравнению с деяниями непобедимого и грозного державного воителя Констанция. В битве при Мурсе на берегу Драва (современной Дравы) непобедимый август проявил куда большую храбрость, чем некогда гомеровский Ахилл – на берегу Скамандра. При обороне Нисибиса доблестный Констанций превзошел мощью гомеровского Аякса, или Аянта. При усмирении защитников крепкостенной Аквилеи севаст был несравненно более велик, чем гомеровский Гектор. Да что там Ахиллес, Аякс и Гектор, не годящиеся всегда победоносному сыну равноапостольного Константина и в подметки! «Старший император» оказался даже хитроумнее Одиссея, сделав мятежного Ветраниона своим пленником без единого взмаха меча, лишь с помощью своего непревзойденного красноречия, оказавшегося на поверку самым действенным оружием.
Как бы желая показать, что за мечты и замыслы он думает осуществить в случае, если самодержец когда-либо решится разделить с ним, Юлианом, бремя власти на деле, а не только на словах, цезарь-философ, в полном соответствии с учением Платона, описал – вроде бы на примере Констанция – свойства образцового государя: он благочестив, примерный сын и брат, серьезен, трудолюбив, умерен, неприхотлив, искусен во владении оружием, великодушен к побежденному противнику. Все эти свойства Юлиан подобрал и сочетал друг с другом так искусно и умело, чтобы Констанций безошибочно и непременно узнал в описанном панегиристом-цезарем совершенном правителе самого себя любимого. Следует заметить, что, хотя созданный Юлианом идеальный образ во многих отношениях отличался от несовершенного, как все реальные, живые люди, августа Констанция II, цезарь сочинил отнюдь не скрытую сатиру на севаста. Нет, он вполне искренне стремился приобрести и сохранить благослонность в очах «старшего императора», своего тестя и двоюродного брата, ибо знал, что недоверчивый и подозрительный Констанций падок на лесть, которую принимал всерьез, сколь бы преувеличенной она ни была. И, неустанно убеждая своего венценосного тестя в том, что власть того основана исключительно на любви, приобретенной им в глазах и сердцах всех верноподданных своей добротой, своим великодушием и милосердием, Юлиан в своем втором панегирике, как и в своем предыдущем похвальном слове августу Констанцию, в дипломатической форме выражает, в форме восхваления, свои искренние пожелания, описывая Констанция таким, каким желал бы видеть его в действительности. Выдавая желаемое за действительное – в альтернативном смысле данного хорошо известного выражения.
