В общем и целом второй панегирик Юлиана Констанцию наглядно демонстрирует значительно возросшую уверенность панегириста в себе, его возросшую опытность в военном деле и в делах правления, приобретенную им более утонченную манеру выражаться, более изящную и изысканную речь. Местами этот документ читается почти как политический манифест. Монарх-философ, описываемый в нем молодым цезарем с энтузиазмом и воодушевлением, граничащим почти с восторгом, представляет собой не приукрашенный портрет Констанция, а тот идеал государя, осуществить который когда-нибудь мечтает и надеется сам Юлиан. Однако же не подлежит сомнению, что своим похвальным словом он, в первую очередь, стремился произвести благоприятное впечатление на правящего августа, который, хоть и нехотя, но постепенно расширял на деле властные полномочия своего цезаря. В то же время цезарь снова сделался мишенью для тайных напоенных ядом стрел порицавших его доносчиков, не устававших обвинять его в чрезмерном хвастовстве. Впоследствии не раз высказывалось мнение, что своим вторым панегириком «старшему императору» Юлиан якобы хотел дать августу Констанцию урок. Кто знает? Пытаться поучать самодержца было бы крайне опасно – тот явно давал понять всем и каждому, что ни в чьих поучениях не нуждается. Но пытался ли Юлиан поучать севаста своим вторым панегириком или нет, он был немедленно обвинен в этом скрытом намерении злонамеренными придворными, заинтересованными в недопущении мира и согласия между августом и его молодым энергичным цезарем.
Впрочем, Юлиан всегда в крайне вызывающей манере прямо-таки провоцировал придворных клеветников, не упуская случая задать им перцу. В своем прощальном послании Саллюстию он весьма пренебрежительно отзывается о граде отравленных стрел, пущенных в него сикофантами. С этими же клеветниками цезарь сводит счеты в своем втором панегирике Констанцию, описывая трудности, с которыми приходится сталкиваться правителю при выборе советников и соработников; он яростно бичует и клеймит коварство негодяев-интриганов, умело обманывающих своими мнимыми добродетелями того, кто чрезмерно доверчив или с течением лет, слабея по мере впадения в дряхлость, теряет способность распознавать творящиеся у него под самым носом грязные делишки своего бесчестного окружения.
