Некогда один знаменитый римлянин сказал о своем военном и политическом противнике – Луции Корнелии Сулле – что в борьбе со львом и с лисицей, одновременно живущими в душе этого коварного полководца, ему приходится больше терпеть от лисицы. Историк Евнапий, ссылаясь на это высказывание заклятого врага Суллы – Гая Мария (приписываемое Плутархом Херонейским другому римскому военачальнику – Карбону), почеркивает, что в свите севаста Констанция II не было ни одного льва, а лишь стая лисиц, постоянно круживших вокруг него и тявкавших на его цезаря (то есть настраивавших августа против Юлиана).
Тем не менее, в 358 году отношения между цезарем Юлианом и августом Констанцием, хотя и были достаточно натянутыми, все еще не достигли градуса, или степени, напряженности, чреватой угрозой прямого разрыва. Восстановив пострадавшие от пожара термы, сиречь общественные бани, италийского города Сполеция (современного Сполето), август всемилостивейше повелеть соизволил высечь на восстановленной постройке рядом со своим собственным именем также имя своего «победоносного цезаря» (не зря, выходит, Юлиан старался!). После землетрясения, разрушившего 24 августа 358 года Никомидию, Ливаний писал Юлиану так, как если бы между тем и Констанцием еще царило полное взаимопонимание. Но когда через год почила в Бозе покровительница и благодетельница Юлиана – августа Евсевия, венценосная «трость, колеблемая ветром», в одночасье превратилась в безвольную игрушку придворных кознодеев, без устали очернявших доблестного «младшего императора», чьи триумфальные успехи бросали досадную тень на величие императора, старшего по званию. Шпионы, во главе с евнухом Евсевием, стремились всеми силами погубить сводного брата уже погубленного ими Галла, догадываясь о чувствах, испытываемых Юлианам к его губителям. И потому они еще более изощренно, чем прежде, использовали любую возможность навредить ему и сжить его со света, тем более, что сам Юлиан все чаще сам предоставлял им такие возможности. Павел Катена, Гауденций и бесчисленные соглядатаи могущественных и простиравших свои щупальца по всему грекоримскому Средиземноморью придворных евнухов повсюду имели свои глаза и уши. Бдительными агентами секретной службы не могли остаться незамеченными ежедневные толки и пересуды граждан городов Востока на внутриполитические темы (включая вопросы престолонаследия) и многочисленные гонцы, сновавшие в обоих направлениях по дорогам, ведшим к Секване и Рену. Популярность молодого цезаря среди эллинов (и, в более широком смысле – «эллинистов») с одной стороны, и его подозрительное окружение, состоявшее из философов и риторов, занявших место и успешно восполнивших отсутствие отозванного Саллюстия при дворе защитника Галлии, не могли не привлечь к себе внимания компетентных органов. Все это давало повод к беспокойству, и было бы более чем странно, если бы Констанций молча откладывал в сторону регулярно поступающие к нему доносы и отчеты, чьи авторы взывали к его бдительности. Вскоре август был уже настолько раздражен, что злопыхатели изменили свою тактику, стремясь максимально настроить его против Юлиана: они перестали очернять цезаря, перейдя, с провокационными целями, от хулы на него к его преувеличенному восхвалению. Недруги цезаря лицемерно описывали бедствия и нищету, царившие в Галлии перед прибытием туда Юлиана, и пели дифирамбы тому процветанию и благосостоянию, которые воцарились там после его прибытия и его усилиями. О славных победах цезаря над мириадами германских «варваров», о восстановленных Юлианом городах, освобожденных им бесчисленных военнопленных. Надевшие личину искренних поклонников героя-цезаря, его непримиримые враги лживыми голосами восхваляли наместника римского Запада, посвящающего лето военным походам, зиму же – отправлению правосудия. Своими преувеличенными похвалами в адрес Юлиана его недруги как бы вонзали нож в незаживающую рану уязвленного тщеславия Констанция II, вызывая у августа ощущение, что слава и хвала достаются только цезарю, дожидающемуся подходящего момента, чтобы посягнуть на его, Констанция, царский венец и престол.
