Прибыв в январе 360 года в Галлию, Деценций попал «как кур в ощип» (именно так, а не «как кур во щи», звучит эта русская народная пословица). Привезенные и озвученные им строгие приказы человеколюбивейшего августа, как оказалось, совершенно не соответствовали местной обстановке и, в случае их выполнения, грозили Галлии и всему Западу империи новыми бедами. В свое время Юлиану удалось склонить германцев с Правобережья Рена к службе в римских вспомогательных войсках лишь при условии не посылать их никогда за Альпы. Галльские соратники-коммилитоны этих служилых германцев, почувствовавших себя вероломно обманутыми (ведь римляне всегда уверяли их, что «договоры должны соблюдаться», «пакта сунт серванда»!), были не только воинами, но и почтенными отцами семейств и тоже не желали принимать участие в крайне рискованных военных экспедициях в чужие для них земли. «Он (Юлиан – В. А.) высказывал опасение, что варвары, которые часто при этом именно условии (не посылать их в походы за Альпы – В. А.) переходят к нам (римлянам – В. А.) и вступают в ряды наших (римских – В. А.) войск, когда станет известен этот случай, не станут больше переходить к нам» («Деяния»). Отзыв из Галлии одним махом более чем половины предназначенных для ее обороны римских войск грозил оставить ее совершенно беззащитной перед внешними угрозами, сведя на нет все предыдущие усилия Юлиана «со товарищи» по ее освобождению от «немирных варваров» и возврашению к мирной жизни. Кроме того, магистр конницы Лупицин на момент прибытия посланного к нему благочестивым августом трибуна и нотария Деценция пребывал не в Галлии, а в Британии, и теперь Деценций не знал, через кого ему передать войскам оказавшиеся столь нелепыми в сложившейся реальной обстановке требования «старшего императора». В итоге присланный Констанцием в обход Юлиана к его подчиненным в Галлию трибун был вынужден вступить в переговоры с цезарем, которого, в соответствии с полученными от августа инструкциями, должен был игнорировать, как если бы его и не было на свете. И потому Деценций попросил цезаря Юлиана самому довести приказ о мобилизации до сведения предназначенных к ней войск – приказ, неминуемо вызвавший бы у галльских милитов невероятный гнев, отчаяние и возмущение. Цезарь и не подумал беспрекословно подчиниться этому бесцеремонному, наглому и прямо-таки безумному требованию. Вообще-то он имел возможность и был вправе спрятаться за буквальным текстом и смыслом императорских приказов, адресованных не ему лично, а магистру Лупицину и трибуну Синтуле (заявив, что, коль скоро лично он, цезарь Юлиан, в приказах своего «Большого Брата» не упомянут ни единым словом, то «с него и взятки гладки», «его дело – сторона»). И предоставить своим подчиненным сомнительное удовольствие расхлебывать заваренную Констанцием за тридевять земель от Галлии кашу. Однако цезарь предпочел так далеко не заходить. Он ограничился замечанием, что, с учетом серьезности задуманного августом дела и масштабностью поставленных Констанцием II задач, просто обязан предварительно посовещаться со своим префектом претория. И написал префекту Флоренцию, пребывавшему в Виенне (под предлогом заготовки провианта для армии, в действительности же, если верить Аммиану, «чтобы быть подальше от волнения в войсках», которое префект явно предвидел и на которое, возможно рассчитывал, надеясь выставить Юлиана в глазах августа зачинщиком военного мятежа и тем вернее погубить его) письмо с просьбой помочь ему советом. Однако Флоренций хранил упорное молчание и пребывал в полном бездействии, никак не реагируя на настоятельные просьбы Юлиана о помощи.
Но время поджимало. Синтула счел себя обязанным выступить наконец из Галлии на подмогу Констанцию во главе отборных лейб-гвардейских частей. Чтобы побыстрее довести порученное ему августом дело до конца, Деценций, в полном согласии со своими друзьями-интриганами Пентадием и Гауденцием, дал цезарю понять, что если тот осмелится и далее, под разными предлогами, отказывать своему благодетелю – «старшему императору» – в беспрекословном повиновении, то тем самым даст тому законный повод к самым худшим подозрениям. Если же Юлиан поступит, как подабает верному и без лести преданному своему верховному владыке цезарю, он снова обретет милость и благоволение в очах самодержца Констанция. Юлиан, казалось, был готов пожертвовать всем, чем только можно, ради сохранения добрых отношений с блаженнейшим августом, и отправил Констанцию письмо, в котором клятвенно обещал следовать всем советам императорского посланца. Большего послушания и большей преданности он при всем своем желании не мог и выразить (во всяком случае – на писчем материале).
