При вступлении головной колонны мобилизованных галлоримских милитов в пригороды Паризий, цезарь Юлиан, как того требовал обычай, выехал им навстречу и поднялся на сооруженный на Марсовом поле трибунал, сиречь – трибуну, предназначенный лишь для приема больших торжественных парадов. Проявив дружелюбие, которому были обязаны своей популярностью многие великие полководцы, цезарь нашел что сказать каждому из лично знакомых ему коммилитонов. В то же время он напомнил им всем в совокупности о совершенных ими под его командованием подвигах и отеческим тоном призвал доблестных легионеров с радостью следовать повелениям призывающего их себе на помощь благочестивейшего августа Констанция, отца и повелителя всех римлян. Прибыв в распоряжение Констанция, они, по заверениям цезаря Юлиана, найдут в его лице милостивого и благосклонного монарха, столь же могущественного, сколь и щедрого, и получат от него награду, достойную понесенных ими трудов и жертв, принесенных ими на алтарь римского отечества. Желая воздать уходящим из родной Галлии в чужедальнюю сторонушку отважным римским милитам особую честь, Юлиан устроил для их высшего офицерского состава прощальный обед, призвав комитов и трибунов воспользоваться этой возможностью для изложения своих справедливых просьб и пожеланий – «просить у него того, что угодно каждому» (Аммиан). Любезность приема только усилила горечь жалоб приглашенных. Испытывавшие двойное огорчение офицеры вернулись с обеда на свои квартиры, преисполненные возмущения суровостью выпавшей им судьбы, отрывающей их как от родной галльской сторонки, так и от столь любезного и великодушного «отца-командира», как цезарь Юлиан. С наступлением ночи они нисколько не угомонились и не успокоились. Совсем наоборот! Жалобы раздраженных необходимостью выполнять непредвиденный приказ «вечного триумфатора» Констанция и разгоряченных выпитым на обеде цезаря вином (а может быть, и крепким ароматным галльским пивом, воспетым Юлианом в своей упомянутой выше эпиграмме) недовольных скоро переросли в мятежные речи. А речи – в соответствующие действия. Схватившись за оружие, смутьяны шумною толпой отправились при свете факелов к дворцу цезаря, заняв все входы в него и выходы из него и оцепив дворец. С нескончаемыми приветственными кликами бунтовщики провозглашали Юлиана августом, требуя, чтобы он лично предстал перед войском, оказывающим ему эту высшую для всякого уважающего себя римлянина честь.
Даже самые энергичные люди, каковы бы ни были их намерении, в решающие моменты не застрахованы от сомнений, колебаний и даже угрызений совести. Осторожность не позволяет им целиком и полностью рассчитывать лишь на самих себя. Чувствуя в глубине души, что инспирация важнее сухого, трезвого расчета, они прислушиваются к голосам сверхъестественных сил, дающих им веру в свою звезду, уверенность в успехе, необходимую для совершения решительных действий. Пока дворец Юлиана находился в оцеплении (если не сказать – в осаде) его мятежных сторонников, неустанно призывавших его выйти к ним, явить им свой светлый, ясный лик, цезарь удалился на покой на половину своей супруги Елены (еще не переселившейся в описываемое время в лучший мир). Смиренно преклонив колена перед открытым сводчатым окном, из которого открывался вид на усыпанное звездами ночное небо, цезарь стал молиться Зевсу, господину всех царей, богу дарующей могущество и власть планеты, прося его явить ему знак своей воли. И вскоре Юлиану явился в сонном видении, с сияющим ликом и рогом изобилия, Гений римского государства (свято чтить которого цезаря научил Саллюстий), обративший к нему с упреком грозные слова: «Давно уже, Юлиан, я тайно стерег двери твоего дома, желая возвысить твое достоинство, и уже несколько раз я удалялся, словно отринутый. Если и теперь я не буду принят, когда столько людей единодушно желают тебя возвысить, то я уйду в унижении и горе. Вот что, однако, сохрани в глубине своего сердца: после этого я уже не останусь с тобой». («Римская история»).
После столь недвусмысленных слов гения римского государства у Цезаря больше не оставалось ни малейших сомнений и ни малейшей неуверенности в необходимости ловить миг удачи, воспользоваться моментом, схватить Фортуну за косу, как говорили римляне в подобных ситуациях.
