На рассвете Юлиан вышел из дворца, показался дожидавшимся его появления солдатам и призвал их к спокойствию. По его заверениям, ни одного из них не принудят силком идти за Альпы. Он таже поклялся замолвить за них словечко перед Констанцием. «Я вполне сумею оправдать это (смуту, раздор и бунт – В. А.) в глазах мудрейшего Августа, который принимает заслуживающие внимания основания» (Аммиан). Однако несмотря на все попытки цезаря утихомирить разошедшихся солдат разумными речами, крики «доблестных защитников отечества» не утихали, становясь все громче, причем к ним начали примешиваться ругательства и оскорбления типа: «Не ломайся, а бери, пока дают!». Поняв, что «дело пахнет жареным» и что испытывать и далее терпение своих коммилитонов, жаждущих во что бы то ни стало видеть своего цезаря августом, было бы опасно и для него самого, «чувствуя шаткость своего положения и понимая, что если он будет противиться, то его жизнь подвергнется опасности («Деяния»), Юлиан решил покориться их воле. По старинному обычаю, упоминаемому еще в «Истории» Публия (Гая?) Корнелия Тацита, цезаря подняли над головами воинов, приветствовавших его радостными кликами, на щите солдата-пехотинца, после чего все собравшиеся милиты громогласно и единогласно провозглавили его августом. Чтобы окончательно закрепить и узаконить этот освященный временем и традицией торжественный акт, провозглашенного требовалось увенчать диадемой, или диадимой, сиречь – царским венцом. Однако в личной сокровищнице Юлиана диадемы не имелось (хранить этот атрибут верховного владыки «мировой» империи среди своих вещей было бы для него смертельно опасно). Потребовали предоставить для его венчания на царство одну из диадем или одно из ожерелий его супруги Елены. Но Юлиан решительно отказался начинать свое правление с коронации женским головным или шейным украшением, что могло быть истолковано (не им самим, естественно, но его непросвещенными подданными, как дурное предзнаменование). Тогда один из милитов – гастат (буквально «копейщик», но так в описываемое время именовались в римской армии унтер-офицеры) и знаменосец легиона петулантов (дослужившийся впоследствии до звания комита), недолго думая, снял со своей шеи цепь (согласно Ливанию – «ожерелье из драгоценных камней», но это представляется сомнительным), которую носил как знаменосец-сигнифер (о том, каким именно знаменосцем – аквилифером-орлоносцам, вексиллифером, имагинифером или же драконарием, был этот гастат, история умалчивает) и смело возложил ее на главу Юлиана вместо диадимы. Таким образом все традиционные формальности были соблюдены, и Юлиан стал полноправным августом, верховным властелином Римской «мировой» империи. По освященному временем обычаю новый август обещал каждому из возвеличивших его воинов подарок-донатив в размере пяти золотых монет и фунта серебра. После чего вернулся в свой дворец, где и заперся на целый день. Вне всякого сомнения, Юлиан хотел лишний раз удостовериться в том, что не стал игрушкой легкомысленного порыва переменчивого в своих настроениях галлоримского экзерцит(ус)а. Однако внезапное исчезновение и продолжительное отсутствие свежеиспеченного августа дало повод к слухам и сплетням в казармах петулантов и кельтов, опасавшихся, что их избранник пал жертвой подосланного его недругами наемного убийцы. Взбудораженные и доведенные до точки кипения этими слухами воины ворвались во дворец, разогнав дворцовую стражу – экскубиторов, или екскувиторов, громкими голосами взывая к Юлиану. Новая сумятица улеглась лишь после того, как Юлиан, «во всем блеске императорского облачения» (Аммиан), то есть в диадеме и багрянице августа (вероятно, все-таки заготовленной если не лично им, то кем-то еще заранее, иначе откуда бы ей было взяться в его паризийской резиденции, либо же наспех перелицованной из более скромной багряницы, полагавшейся по должности цезарю), появился в консистории – зале императорского совета. Вскоре после этого трибун и нотарий Деценций отбыл из Галлии ко двору Констанция, чтоб сообщить тому о полном провале своей миссии. За ним последовал префект Флоренций, в спешке оставивший свою супругу и детей на милость Юлиана, поторопившегося, впрочем, отправить их (и все имущество честившего его бунтовщиком Флоренция) вдогонку беглецу, воспользовавшись для этого транспортными средствами государственной почты. Затем Юлиан позаботился о скорейшей высылке всех шпионов и доносчиков, спасая их тем самым от гнева и жажды мести своих милитов, давно мечтавших расправиться с этими негодяями.
