Гвардейские части под командованием Синтулы, уже бывшие на марше, как упоминалось выше, после получения известия о происшедшем государственном перевороте, сразу же повернули назад и спокойно возвратились в Паризии. На следующий день август Юлиан, появившись перед выстроенными на Марсовом поле в полном составе войсками «с большей против своего обыновения торжественностью» (Аммиан), под охраной отборных когорт в блестящем вооружении, поднялся на трибунал, украшенный орлами, знаменами, драконами и боевыми значками. Громким, воинственным голосом он обратился с торжественной речью к солдатам, заверив их в том, что впредь при всяком повышении в военном или гражданском чине или звании будет учитывать лишь личные заслуги каждого, попытки же протекции, желанье «порадеть родному человечку» (как выражался Грибоедов в «Горе от ума»), приведут лишь к наказанию повинных в них лиц. Эти слова нового августа привели в восторг простых солдат, выразивших свою радость ударами копий в щиты. Петуланты и кельты, проявившие особое рвение и особую приверженность Юлиану в ходе всех недавних пертурбаций, сочли себя вправе потребовать особо благосклонного к себе отношения. Но, когда Юлиан отклонил требование своих пламенных приверженцев отправить их актуариев (несших в боевых частях обязанности по истребованию довольствия личному составу из государственных хлебных запасов, в то время как раздачей хлеба в легионах заведовали другие чины – опционы, или оптионы) в звании правителей в галльские провинции по его усмотрению, как чрезмерное, не проявили ни малейших признаков обиды или недовольства. Из чего однозначно явствует, что Юлиан с первых же дней своего царствования мог действовать со всей силой своего монаршего авторитета.
При подготовке этого государственного переворота личное участие цезаря ограничивалось искусной тактикой затягивания и несколькими тактическими хитростями. Огонь мятежа за него разжигали другие. По утверждению хорошо осведомленного Евнапия, Юлиан был отправлен августом в сане цезаря в Галлию не для того, чтобы править ею, но чтобы найти там смерть под порфирой. Поскольку против него затевались бесчисленные интриги и заговоры, Юлиан вызвал из Греции (г)иерофанта (Элевсинских мистерий). Вместе с ним он провел некоторые ведомые лишь им двоим обряды, придавшие ему мужество свергнуть тиранию Констанция. Его ближайшими доверенными лицами в этом крайне рискованном предприятии были Оривасий из Пергама и некий Евгемер ливийского происхождения (вероятнее всего, упомянутый выше африканец Эвгемер). Евнапий сравнивал бунт Юлиана против Констанция II с мятежом Дария Ахеменида против обманом захватившего древне-персидский престол после смерти царя Камбиза мага Гауматы (Лже-Бардии, или Лже-Смердиса) и с мятежом парфянина Арсака (Аршака) против сирийского царя Антиоха II Селевкида (приведшим к отделению Парфии от эллинистического Сирийского царства преемников Александра Македонского и к возникновению великой Парфянской державы – предшественницы сменившего ее Эраншахра Сасанидов). По утверждению Евнапия, Юлиану оказали поддержку шесть заговорщиков – как и упомянутым выше восстановителю Древне-Персидской и основателю Парфянской державы. Ибо история повторяется, приводя, по истечении определенных периодов времени, к аналогичной расстановке сил, имея, так сказать, циклический характер (на чем основаны все мифы о Вечном Возвращении, а таже бредоумствования всякого рода сторонников «новой хронологии» – если не сказать «новой хренологии»).
Политику с полным на то основанием называют искусством возможного. Во всяком случае, именно в качестве такового – задолго до Талейрана и Меттерниха! – рассматривал политику Юлиан, не случайно назвавший, в одном из своих сочинений, неспособность отличать возможное от невозможного опаснейшей формой безумия. Энтузиазм и бурное ликование славивших его на все лады солдат нисколько не мешали ему чутко прислушиваться к здравому голосу рассудка. Несмотря на провозглашение Юлиана августом в Галлии, три из четырех префектур, на которые подразделялась Римская «мировая» держава, были все еще против него. Было бы чистым безумием, при столь явном неравенстве сил и средств объявлять Констанцию войну. Поэтому Юлиан избрал тактику как можно более продолжительных переговоров, хотя и не питал особых иллюзий насчет перспектив достижения конечного успеха даже на этом пути. Он вступил в переговоры с венценосным тестем, не связывая с ними никаких ожиданий.
