Однако вскоре вспыльчивый «владыка мира» снова овладел собой. Из результатов проведенного им, на трезвую голову, анализа разницы в содержании официального и неофициального письма, присланных ему Юлианом, Констанций сделал вывод, что его мятежный зять еще не чувствует себя достаточно сильным для вступления в вооруженную конфронтацию, хотя и питает самые дерзкие и опасные для него, Констанция, замыслы. Поскольку легионы восточной половины «мировой» империи, хранившие верность севасту Констанцию, прочно увязли в войне с персами, а оголить персидский фронт ради переброски снятых с него войск в мятежную Галлию тестю Юлиана представлялось чересчур рискованным делом (к описываемому времени персы ухитрились уже дважды овладеть Антиохией на Оронте и не прочь были подвергнуть эту полную всякого добра «Невесту Сирии», лежавшую на западном конце Великого шелкового пути и потому поразительно быстро восстанавливавшую свое благосостояние, очередному разграблению), Констанций также решил придерживаться выжидательной тактики. Тем не менее, ему не удалось сохранить полное самообладание, и потому его ответ Юлиану вышел весьма резким как по форме, так и по содержанию. Если верить Иоанну Зонаре, Констанций резко порицавший и осуждавший в своем ответном послании мятежного зятя, проигнорировав все просьбы и предложения Юлиана, настаивал на своем праве, самому назначать всех до единого чиновников, направляемых в Галлию, не признавал за Юлианом присвоенного тому поднявшей бунт против законной власти армией титула августа и требовал от возомнившего о себе невесть что смутьяна полного и беспрекословного подчинения. Свой ответ Констанций направил Юлиану через квестора по имени Леона, явно не обладавшего ни одним из качеств, необходимых дипломату.
Прибыв в Галлию, квестор Леона повел себя с Юлианом крайне недипломатично, с ходу упрекнув того в черной неблагодарности по отношению к величайшему из государей, воспитавшему его, бесприютного сироту, давшему ему образование и в своей неизреченной милости даже возведшему своего воспитанника в сан цезаря. На это Юлиан, не забывавший, что, как гласит пословица, улыбаться – значит немного показывать зубы, позволил себе выразить удивление тем, что убийца его отца упрекает человека, которого осиротил, в его сиротстве.
На следующий день после прибытия квестора Леоны в Лукетию Юлиан представил его многолюдному собранию, на которое созвал население города и дислоцированные в Паризиях войска. Взойдя на трибунал, молодой август стал громким голосом зачитывать послание Констанция, доводя до сведения собравшихся все обвинения и угрозы старого августа в его, Юлиана, адрес. Когда Юлиан дошел до осуждения «победителем на суше и на море» солдатского бунта в Паризиях, приведшего к провозглашению цезаря Запада августом, собравшиеся единогласно прервали зачитывание послания Констанция, повторили оспоренное им провозглашение Юлиана августом и объявили о полном согласии граждан Паризий (и, в их лице, всех жителей Галлии) с его избранием войсками. После чего обескураженному и напуганному столь решительным афронтом квестору Леоне было заявлено, чтобы он передал приславшему его Констанцию ответ всех галлов на его бесстыдные протесты против их свободного волеизъявления.
Переписка между обоими августами – старым и новым – продолжалась в прежнем тоне почти до конца 360 года. В числе послов, предлагавших, по поручению Констанция, Юлиану полную амнистию в обмен на безоговорочную капитуляцию, в Паризии явился и один из немногих арианских епископов Галлии (чье христианское население, как и вообще население римского Запада, в отличие от христиан римского Востока, по большей части хранило верность православию, преследуемому арианином Констанцием) – Эпиктет, или Епиктет. Надо ли говорить, что Юлиан прислушался к голосу тезки знаменитого стоика не больше, чем к голосам других послов Констанция.
Пока продолжался этот утомительно долгий и безрезультатный обмен посланиями, или, как мы сказали бы сегодня, дипломатическими нотами, не привыкший бездействовать Юлиан отнюдь не сидел сложа руки. Его военный магистр Лупицин, ведший в разоряемой «варварами» римской Британии, во главе со своим отборными корпусом батавов и герулов, войну против пиктов и скоттов, был опытным военачальником, обладавшим, однако, крайне тяжелым, подозрительным и непредсказуемым нравом. Юлиан поручил одному из своих доверенных лиц постоянно пребывать в Бононии, сегодняшней Булони, бдительно следя за тем, чтобы никто не доставил через Британский океан известие о совершившемся в Паризиях государственном перевороте. Перемену власти в римской Галлии удалось сохранить в тайне от командующего оперировавшим в Британии римско-германским экспедиционным корпусом, и когда непредсказуемый Лупицин, после победоносного завершения своей экспедиции в Британию, высадился на берег в указанном порту, откуда в свое время отбыл в «туманный Альбион», он был, к своему величайшему изумлению, взят под стражу и ввергнут в узилище верными Юлиану людьми.
