С целью поддержания в войсках томящегося в темнице Лупицина боевого духа и, одновременно, в целях укрепления Ренской границы империи, Юлиан принял решение использовать последние месяцы благоприятного для военных действий времени года для перехода через Рен и усмирения внезапным нападением «немирных» аттуарийских франков. С самых незапамятных времен ни один внешний враг еще не вторгался в дикие, недоступные места обитания этих вконец обнаглевших от уверенности в своей безнаказанности и неуязвимости, в силу своей недосягаемости, германских «варваров». Не сомневавшиеся в своей полной безопасности, франки были совершенно ошеломлены неожиданным появлением римлян, свалившихся им, как снег на голову. Милиты августа Юлиана истребили или пленили бечисленное множество высокомерных дикарей, подчинив немногих уцелевших римской власти. Смирив гордыню аттуариев и отбив у них охоту к новым «походам за зипунами» в галлоримские земли (надолго ли – совсем другой вопрос!), победоносный Юлиан столь же стремительно прошелся вверх по Рену, чтобы самолично убедиться в исправности римских укреплений, тянувшихся вплоть до Базилеи-Базеля. Оттуда он направился в Безанцион-Весан-тий, где подивился живописным окрестностям города и его мощной крепости, подобной скалистому утесу, недосягаемому даже для птиц. Затем Юлиан через Арар-Сону и Родан-Рону возвратился в Виенну, где и расположился на зимние квартиры. Виенна была сочтена им более подходящим для зимовки местом, чем Паризии, поскольку из Виенны было гораздо проще контролировать дороги, ведшие через Альпы, пройдя по которым, на него могли внезапно напасть войска Констанция из Италии. 6 ноября Юлиан отпраздновал в Виенне пятую годовщину своего провозглашения цезарем. В ходе этих торжеств он не был увенчан, как прежде, скромной лентой или узким золотым обручем, словно какой-нибудь гимнасиарх во время атлетических состязаний, но величественно шествовал с сияющей драгоценными камнями великолепной диадемой на гордо поднятой главе. Именно во время виеннских торжеств Юлиан впервые появился в полном блеске парадного облачения августа не в узком придворном кругу, а публично. Несомненно, он поступил так не из чуждого его натуре философа тщеславия, но с целью завоевать сердца своих падких на внешние эффекты подданных – любителей внешнего блеска и всяческой пышности. Стремясь не только завоевать сердца своих единомышленников, но и вызвать всеобщее удовлетворение происходящим при его правлении, новый август издал эдикт о (веро)терпимости, противопоставив тем самым свою религиозную политику политике религиозной нетерпимости своего соперника – непримиримого сектанта-арианина Констанция II.
В это время скончалась жена нового самодержца – августейшая Елена, сестра августа Констанция, так и не подарившая Юлиану детей. Юлиан (разумеется, немедленно обвиненный своими недругами в отравлении сестры старшего августа) повелел перевезти бренные останки своей в Бозе почившей супруги в Первый, Ветхий, италийский Рим, для их последующего погребения рядом с прахом Констанции-Константины, супруги злосчастного цезаря Востока Галла, в знаменитом мавзолее на Номентанской дороге. Этот мавзолей (вряд ли использовавшийся когда-либо в качестве молитвенного дома или баптистерия) стоит на своем прежнем месте и доныне, неизменно восхищая туристов изысканной и строгой простотой своих архитектурных форм и украшений.
Вероятно, смерть Елены – единственного связующего звена между Констанцием и Юлианом – облегчила последнему решение сбросить маску и выступить наконец против своего венценосного тестя с оружием в руках. Однако до поры до времени новый август продолжал свои обманные действия, умело водя Констанция за нос. Так, например, Юлиан, как ни в чем ни бывало, появился в январе следующего года в «праздник, который христиане зовут Епифании» (Аммиан), то есть праздник Богоявления (а по мнению некоторых авторов – на Рождество Христово, отмечавшееся в описываемое время 6–7 января по юлианскому календарю) в церкви, где и молился до самого конца службы, как подобало доброму христианину. Ибо стремился заручиться поддержой максимального числа своих подданных, включая даже «галилеян».
По мере приближения часа начала неизбежной военной конфронтации со старшим августом Констанцием, младший август Юлиан все чаще вопрошал «отеческих» богов. Как-то ему явился в полуночном мраке некий лучезарный дух, несколько раз, словно оракул, предсказавший Юлиану скорую и неминуемую смерть его державного соперника:
