Несмотря на все больше набиравшую обороты военную конфронтацию между младшим и старшим императорами, государственная канцелярия, чтобы до поры до времени «не выносить сор из избы» и сохранять внешнюю видимость царящего по всей империи «славных потомков Энея и Ромула» спокойствия и внутреннего мира, как ни в чем ни бывало, еще 18 мая 361 года издала именем августа Констанция и цезаря Юлиана несколько законов (вошедших впоследствии в свод законов августа Феодосия II – «Кодекс Феодосия»). Между тем, Констанций, получивший очередные дурные известия, поступившие в его антиохийскую ставку одновременно с персидского фронта (где «всегда победоносных» римлян в очередной раз оттеснили за Евфрат) и из данубских земель (где все и вся радостно, без боя покорялось Юлиану), пребывал в нерешительности, не зная, против кого из двух своих врагов – Шапура или Юлиана – ему обратить в первую очередь острие своего карающего меча.
Персидский тяжеловооруженный конный копейщик эпохи Сасанидов
Все указывало на неминуемый закат звезды старшего августа и на предстоящие ему тяжелые времена. Ночью он не мог спать из-за постоянных кошмаров, мучимый «мальчиками кровавыми в глазах». В доверительных беседах с приближенными Констанций, если верить Аммиану и Зонаре, жаловался, что больше не чувствует присутствия своего «гения» (по Аммиану), или, по-«галилейски» – ангела-хранителя, как видно, оставившего его за грехи. Так что видно скоро ему, горемыке Констанцию, предстоит покинуть сию земную юдоль слез…
Но неожиданно тесть Юлиана вновь собрался с силами (что, впрочем, случалось с ним и раньше). Стимулом к этому послужило полученное старшим августом известие об отступлении «царя царей» Шапура, напуганного неблагоприятными предсказаниями и решившего не испытывать судьбу. Воспрянувший духом Констанций тут же принял решение о мобилизации всех транспортных средств государственной почты для переброски верных ему войск во Фракию, навстречу авангарду Юлиана. Однако изменившиеся к тому времени в худшую сторону погодные условия помешали самодержцу оказать Юлиану столь эффективное противодействие, как Констанций намеревался. Да и сам он оказался слишом утомленным вечными заботами о благе своих многочисленных подданных и постоянной бессонницей.
По пути из Антиохии в (Малую) Азию севаст Констанций был сражен в городе Тарсе, столице Киликии, приступом жестокой лихорадки (подобным некогда унесшему жизнь его равноапостольного отца и предшественника на римском императорском престоле). Привычный к тяготам и трудностям переездов и военных походов, старший август счел, что движение в пути поможет ему преодолеть недуг. Поэтому он продолжил свой путь по плохой дороге до Мобсукрены, последней на пути в Азию станции Киликии у самого подножия Таврских гор. Однако лихоманка продолжала трепать императора, все его тело пылало, как в адском огне, он чувствовал приближение смерти. Согласно сообщениям Аммиана, Со-зомена и Филосторгия, жар был столь велик, что невозможно было, прикоснувшись к его телу, не обжечься, словно от прикосновения к разожженной жаровне. В последнем проблеске сознания севаст Констанций якобы назначил Юлиана своим преемником на посту августа, однако голос его был трудноразличим из-за постоянного хрипа, з ноября «август навеки» Констанций II после мучительной и продолжительной агонии отдал Богу душу, не дожив всего нескольких месяцев до своего сорокапятилетия.
Тело почившего в Бозе человеколюбивейшего августа было набальзамировано и уложено на роскошные носилки (гробов, в современном понимании этого слова, тогда еще не было). Иовиан (впоследствии, после гибели Юлиана на поле брани, ставший ненадолго августом, но в описываемое время «тянувший лямку» простым императорским лейб-гвардейцем в «доблестных рядах» протекторов доместиков) получил приказ со всеми почестями доставить сиятельного покойника в царствующий град Константинополь, где тому надлежало навеки упокоиться в фамильной усыпальнице Вторых Флавиев. За погребальной колесницей следовали войска – в полном вооружении и в боевом порядке, как если бы новопреставленный севаст Констанций был все еще жив и лично вел их в бой. Польщенный оказанным ему высоким доверием и преисполненный сознания величия порученной ему ответственнейшей миссии гвардеец Иовиан восседал, словно на троне, на траурной колеснице с останками очередного августа, приложившегося к роду отцов своих. На всем протяжении пути в Новый Рим ему, словно правящему государю, предлагали отведать предназначенного для легионеров хлебного довольствия и выставляли на смотр сменных государственных почтовых лошадей. Вдоль военной дороги теснились толпы людей. «Все это <…> (внешне как бы – В. А.) предрекало Иовиану императорский сан, но, так как он являлся лишь исполнителем погребальных церемоний, то (на деле –
Римские военные значки:
