При этом Юлиан дипломатично, скромно и предусмотрительно умалчивает в письме тезке и дяде, возвратившемуся, подобно венценосному племяннику, из лона спасительной христианской веры, как пес, на свою языческую блевотину (если использовать образное «галилейское» выражение), о махинациях, подготовивших молниеносный успех его завершившейся столь блестяще авантюры. Он уверяет своего единоверца-дядю в том, что во всем следовал исключительно внушению свыше, воле бессмертных небожителей, предписывавших ему действовать именно так, а не иначе, и восторженно славит не себя, а их – истинных творцов его победы, одержанных лишь благодаря их всемогущей, неисповедимой для смертного воли. Время «двоемыслия», притворства и ношения личины, или маски, для него прошло. Теперь он с невероятным облегчением всенародно молится тем, кто даровал ему власть над Римским государством. Согласно Евнапию, Юлиан принялся, не таясь и не скрываясь, на глазах у всех приносить в жертву быков и благодарить небо многочисленными гекатомбами[145], почитая себя счастливым оттого, что его войско вместе с ним склонялось перед пылающими жертвенниками, приятный небожителям дым от которых восходил к священным высотам Олимпа и Иды – заоблачных обителей «отеческих» богов. Элевсинского (г)иерофанта, явившегося к нему как некое божество или, на худой конец, посланец божества, и выполнившего его заветные желания, Юлиан с почестями отправил назад в Элевсис, по-царски одарив его перед отъездом, дав ему в качестве сопровождения целую свиту служителей и поручив ему заняться восстановлением по всей Греции поруганных «безбожниками» (каковыми, сточки зрения всякого истинного эллиниста, были «нечестивцы-галилеяне») «богов отцовских храмы» (как сказано в трагедии Эсхила «Персы»), в которых воцарилась мерзость запустения (если использовать язык Священного Писания).
Август-философ Марк Аврелий Антонин и «варвары»
На момент своего назначения цезарем Юлиан постоянно переписывался с упомянутым выше Фемистием, популярным языческим ритором, претендовавшим на звание философа (хотя он был автором всего лишь одного парафраза Аристотеля, или комментария к его сочинениям), и в то же время – другом августа Констанция II. Юлиан откровенно писал Фемистию о том, сколь тяжким бременем легла на него новая должность и сколь глубокое сожаление он испытывает из-за необходимости, став цезарем, отказаться от величайшего счастья вести спокойную, далекую от треволнений, созерцательную жизнь, достойную истинного философа.
Золотая монета императора-стоика Марка Аврелия Антонина
Фемистий, по примеру Диона Хризостома, или Златоуста, требовал от всякого подлинного философа – не делая исключения и для себя самого – выйти из высокомерной отрешенности от мира, спуститься с воображаемых высот отвлеченных метафизических умозрительных спекуляций на грешную землю (как сказали бы «галилеяне», которым толерантный эллин-любомудр, в отличие от нетолерантных эллинистов-радикалов, отнюдь не отказывал в праве на существование и на проповедь своего учения, пусть даже и не разделяемого им лично), или, используя выражение Юлиана, «выйти из-под сени философии под открытое небо», дабы способствовать нравственному возвышению народа, просвещать правителей и даже участвовать вместе с ними в общественном служении в тех или иных должностях (активно полемизируя с теми, кто его за это порицал с точки зрения «необходимости хранить верность принципам чистой философии и образу жизни истинного философа»). Фемистий (даже ставший в итоге принцепсом – председателем – сената и префектом царствующего града Константинополя) ни в коей мере не презирал добродетели мирской, деятельной жизни, объявляя их более полезными и эффективными для исцеления общественных язв, чем свойственное приверженцам созерцательной жизни эгоистичное наслаждение абстрактным мышлением. Вдохновленный этими идеями, Фемистий писал вскоре после смерти Констанция и прихода Юлиана к власти в своем ответе на доверительное письмо молодого августа, давая тому советы по улучшению управления вверенным ему Высшими силами государством «энеадов», что Бог расположен к Юлиану так же, как древле к Гераклу и Дионису, которые, будучи сразу философами и царями, очистили все моря и земли от застившего их зла. Фемистий советовал Юлиану отбросить все мысли о досуге и отдыхе, дабы стать достойным агонистиком, то есть борцом. Помимо Геракла и Диониса, ритор предлагал своему ученику вспомнить мудрых законодателей эллинской древности: Солона, Питтака, Ликурга, подчеркивая, что люди вправе ожидать от Юлиана большего, чем от любого из них. Что же касается его, Фемистия, и его собратьев-философов, то наибольшая польза, приносимая ими, заключается в оказании помощи правителям добрыми советами.
