Воин-монах на престоле полностью

Фемистий был страстным протагонистом эллинизма, автором блестящего (посвященного августу Констанцию) сочинения «Братолюбцы, или о человеколюбии», убежденным приверженцем идеи свободы вероисповедания (придерживаться которой рекомендовал императору римского Востока Флавию Валенту II, исповедовавшему арианскую версию христианства и сложившему голову в жестокой сече с готами, сарматами и гуннами в 378 году под Адрианополем, в знаменитом сочинении в защиту храмов языческих богов – написанной не на греческом, а на латыни «Речи XII. Валенту о вероисповеданиях»), сторонником философского деизма, не способного оскорбить ни христианских, ни языческих религиозных верований и представлений, все еще остававшимся – в момент написания им Юлиану проникнутого всеми вышеупомянутыми идеями послания – одним из наиболее уважаемых молодым августом мыслителей всей грекоримской Экумены. Думается, что немаловажную роль в выборе Юлианом – как-никак не только эллином по духу, но и римским императором – Фемистия в качестве своего конфидента играло следующее обстоятельство. Фемистий – в отличие от некоторых наиболее последовательных эллинистов (не говоря уже об эллинистах радикальных, чтобы не сказать оголтелых), не относился безоговорочно враждебно к факту и последствиям переноса августом Константином I столицы Римской империи с латинского Запада на «исконно греческий» Восток, не рассматривал этот перенос исключительно как средство романизации и христианизации традиционного греческого мира, а насаждаемую «сверху», по указке римских императоров, «галилейскую» веру – исключительно как средство нанести удар по вере эллинов (и всех, считающих себя таковыми) – носителей идей света и порядка – в «отеческих» богов в интересах нивелирующей все и вся великоримской государственной идеологии. Ибо прекрасно понимал, что именно римская государственная власть – или, выражаясь языком Священного Писания «галилеян», «держай», то есть «удерживающий» (Антихриста – «сына погибельного» – от прихода в этот мир) – ограждая античную Ойкумену железной стеной «романских» легионов от предтеч антихристовых – «(немирных) варваров» («видимых бесов», по ставшему «крылатым» определению отца церкви блаженного Августина, епископа Гиппонийского), позволяет (несмотря на все свои несомненные недостатки) просвещенным эллинам (по происхождению или по убеждениям – неважно!) более-менее спокойно предаваться философским спекуляциям, беречь и развивать свою высокую культуру.

Новый верховный император в глубоко прочувствованных выражениях поблагодарил философа (?) за его поучительное послание (оригинал которого до нас к сожалению не дошел и о содержании которого мы знаем лишь из направленного Фемистию Юлианом ответа, проникнутого духом преклонения перед почтенным наставником, скромности и самокритики).

В своем ответном послании Фемистию август всячески подчеркивал, что полностью осознает ожидающие его на пути царского служения неисчислимые трудности, связанные с переходом к нему верховной власти, масштаб тех испытаний, которым государственный деятель подвергается неизбежно и ежедневно. Что он твердо решил оправдать надежды, которые философ на него возлагает, однако боится ошибок, ибо осуществить те ожидания, которые пробудил в других и особенно в себе, превыше его сил. Было время, когда Юлиан считал себя способным и обязанным «соревновать какому-либо мужу выдающейся добродетели, например Александру (Македонскому – В. А.) или Марку (Аврелию – В. А.), «но <…> боялся и трепетал при мысли о том, что должен достичь мужества первого и хоть немного приблизиться к совершенной добродетели второго». В силу этого Юлиан, по прежнему отказываясь признавать за собой, как правителем, сверхчеловеческий статус, необходимый для того, чтобы сравниться с великими государями славного прошлого («я хорошо знаю, что по природе нет во мне ничего выдающегося – и изначально не было, и теперь нетс…> Мне, во всяком случае, искусство царствовать кажется превосходящим человеческие силы, и божественнейшую природу должен иметь государь, как об этом и Платон говорил <…> царь хотя и человек по природе, должен быть в своих решениях божествен и демоничен (не в «галилейском», а в языческом, то есть положительном смысле – гениален – В. А.), что он должен совершенно извергнуть из души своей все смертное <…> разве что продолжать заботиться о нуждах тела»), почти уверил себя в том, что всему предпочитает досуг, с радостью вспоминая «аттический образ жизни (который вел в период своей учебы в Афинах – В. А.) и сладость согласия с друзьями, подобного пению, что облегчает труд носящим тяжелые грузы».