По особой милости верного воина-монаха бога Митры василевса Юлиана ритор (Г)имерий удостоился высокой чести быть введенным в священное братство митраистов. Его пригласили в Константинополь, и, прежде чем покинуть святилище, в котором ему был открыт тайный смысл божественных символов, он в торжественной речи выразил свою благодарность одновременно Гелиосу-Митре, очистившему от всякой «скверны» его душу, и благочестивому государю, связавшему его, Гимерия, незримыми и неразрывными узами с бессмертными богами. В своем расцвеченном всеми красками позднеантичной риторики благодарственном слове он озарил всех присутствующих собратьев по ордену светом и усладил их благоуханием своего красноречия, как это принято в Аттике, Вера в Митру и, соответственно, митраистский культ пользовались, несмотря на свой закрытый, «орденский» характер, достаточно широким распространением, и в кругах грекоримских интеллектуалов IV столетия преобладали приверженцы именно культа Митры. Автор написанной с неподражаемым мастерством указанной выше книги (как и другие авторы после него) сообщил нам немало интересных сведений и подробностей о самом этом культе. Однако почти никто не попытался, насколько нам известно, описать процессы внутренней жизни адепта митраистского культа, то, что творилось у него в душе. Во всяком случае, главный герой настоящего правдивого повествования возвысил святость служения этой персидской по происхождению религии до уровня подлинного героизма, так что его античные панегиристы осознанно или неосознанно стали «агиографами», составляя биографию Юлиана по всем канонам житийной литературы, в форме «жития святого исповедника культа Митры». Читая их, живо осознаешь и понимаешь, кем и каким в последней фазе развития митраизма, до окончательного исчезновения этой секты (на территории Римской империи, Центральную Азию и Тибет рассматривать в этой книге не будем), надлежало быть «просветленному»,
Львиноголовый Эон
Естественно, митраизм Юлиана имел совершенно особый оттенок. Ведь Юлиан был воспитан в христианском, «галилейском», духе, и, поскольку полученное человеком первое (особенно – религиозное) воспитание накладывает на него неизгладимый отпечаток, Юлиан всю свою жизнь проявлял гораздо большее мягкосердечие и человеколюбие (хотя и избегал сознательно употребления выражения «любовь к ближнему», как слишком явного «родимого пятна» своих прошедших под знаком христианства детства-отрочества-юности), чем требуемое от своих приверженцев заповедями персидской солярной религии. Да, Юлиан совершено неосознанно, и даже против своей собственной воли, оставался под влиянием первой в своей жизни, христианской, «галилейской» веры. Он делал все, что было в его силах, чтобы избавиться от того, что сам называл «заблуждениями своей юности». Ибо желал не только чувствовать себя, но и на деле быть верным воином своего солнечного бога, твердо стоя на посту на который был этим солнечным богом поставлен. В духе наиглавнейшей из персидских заповедей: «Всегда говори правду и хорошо владей оружием (буквально: луком и стрелами)». Большинство из сохранившихся сочинений Юлиана явно и однозначно раскрывают нам его убеждения. В них со всей откровенностью явлен тот новый человек, которым он стремился стать, или в которого он стремился облечься (выражаясь христианским языком). Конечно, среди современников Юлиана были и другие приверженцы Митры. Однако ни у кого из них не проявляется настолько явно, как у Юлиана, вся «цветущая сложность», «многоступенчатость», «многогранность» и «многовариантность» индивидуальных представлений и восприятий последователей столь великодушной и терпимой к «вероисповедным отклонениям» своих приверженцев религии.
