Религия Митры учила верить в воскрешение плоти. Юлиан же (как позднее – упоминавшийся выше христианский епископ Синезий, ученик и друг невинно пострадавшей неоплатонички Гипатии, чья соблазнительная плоть была содрана с костей острыми устричными раковинами набросившейся на нее александрийской «галилейской» чернью) отвергал представление о том, что душа человека может обрести вечное блаженство, оставаясь в узах своей темницы – человеческого тела. Судя по всему, в данном случае митраистский маздеизм Юлиана перемешался с эллинистическими воззрениями (что заставляет вспомнить упомянутую выше гипотезу Рейнольда Меркельбаха). Вечная борьба между силами Света и силами Тьмы превратилась в его находящемся под влиянием Платона мышлении в представление о борьбе между Духом и Материей. Восхваляя же в своем гимне богу Солнца могущество Митры, Юлиан явно находился под влиянием мистицизма Ямвлиха. Так в его представлениях дуализм иранской религии оказался прочно связанным с платоновским эманационным пантеизмом. Вместо двух вечно враждебных друг другу и пребывающих в вечной борьбе сил – Добра и Зла – Юлиан воспринимал мировой процесс как лишь незаметно («мерно» – как сказал бы «темный философ» Гераклит Эфесский) ослабевающее, постепенное, «ступенчатое» угасание излучения, или истечения, Предвечного Света, исходящего от Бесконечного Существа, или, как выражался Марк Аврелий – Целого. Вне всякого сомнения, культ Митры (подобно многим иным восточным культам) по мере своего распространения в грекоримском мире (в особенности же – в собственно Греции) неоднократно испытывал влияние господствовавших там философских учений, первоначально – стоицизма (что ощущается хотя бы в мифе о солнечной квадриге, воспроизводящем, в изложении Диона Хризостома, космологию стоиков[155]), впоследствии – учения пифагорейцев. Но, чтобы возвыситься в IV веке до уровня всеобщей и тем более – государственной (или, выражаясь современным языком – государствообразующей) религии, способной действовать рука об руку (или, если угодно – плечом к плечу) с последними защитниками эллинистической культуры, это мистериальное учение должно было в особо значительной степени изменить свой изначальный характер и приспособиться к настоятельным требованиям своего философского истолкования, привычного для эллинских умов. Митра, отождествленный с богом Солнца (которому он изначально был родствен, но не тождественен), превратился в важнейшую манифестацию, сиречь важнейшее проявление Верховного Существа. По убеждению своих грекоримских последователей IV столетия, Митра был тем же самым, кого поэты и гимнографы прошлого именовали Аполлоном, Фаэтоном[156], Гиперионом[157] и даже Прометеем[158]. (Г)имерий отождествлял Гелиоса с Митрой и Аполлоном[159], один из «оксиринхских папирусов», найденных в Египте – Митру с Прометеем, передавшим небесный огонь людям, причем, согласно убеждению севаста Юлиана, не по собственной инициативе, а по поручению лучезарного Гелиоса: «Дары богов были посланы человеку вместе с чистейшим огнем от Гелиоса через Прометея и при содействии Гермеса, под которым мы понимаем не что иное, как Логос и Ум, ибо Прометей есть Промысл (то есть Провидение, что позволяет Юлиану ставить знак равенства между Прометеем и богиней Промысла-Провидения – Афиной/Минервой –
Заклание Митрой быка. Священный для иранцев пес и олицетворяющая зло змея соперничают за кровь быка, породившyю все живое
В свете всего вышесказанного, закономерно возникает вопрос: коль скоро заповеди веры, исповедуемой Юлианом, было необходимо привести в гармоничнее соответствие с положениями современного ему грекоримского варианта пришедшего в Средиземноморье из Ирана митраизма, как мог Юлиан, не кривя душой перед самим собой, вести себя в строгом соответствии с заповедями бога Митры? Разве Митра не требовал непременной правдивости, честности, верности клятве и уважения своих последователей к исповедуемой ими вере? Разве он, Юлиан, привыкший к вошедшему в его плоть и кровь (хотя и вызванному необходимостью применяться к неблагоприятным внешним обстоятельствам) «двоемыслию», не отрекался от своей «воинской» митраистской веры, утаивая на обязательной для всякого христианина исповеди свой «подпольный» митраизм, творя криводушно христианские молитвы перед христианскими алтарями, притворно поклоняясь Иисусу Христу, в которого на самом деле больше не верил? А что до требовавшейся от всякого истинного митраиста верности договорам и клятвам, то разве он, Юлиан, не нарушил принесенную им Констанцию клятву верности, вероломно восстав против него, своего партнера по договору?
