Воин-монах на престоле полностью

Языческие жрецы, лишенные своих доходов и должностей, превратились, по сути дела, в нищих. Обездоленные, ввергнутые новыми властями в нищету, они были вынуждены мириться со всевозможными унижениями, которые им приходилось переносить, и во многих областях империи думали лишь о снискании благоволении знатных людей, от которых получали милостыню. Стоило высокопоставленному чиновнику появиться в месте их проживания, как обездоленные «родноверческие» иереи буквально набрасывались на него, вымаливая подаяние, и без тени смущения, не боясь профанации своих священных знаков отличия, появлялись в жреческих одеяниях со всеми атрибутами, которые им полагалось носить лишь в храмах во время богослужения, на улице среди бела дня. Чтобы не подохнуть с голоду, они занимались всякого рода сомнительными делами и пытались забыть обуревающее их отчаяние, посещая неподобающие их сану театральные постановки. Их видели даже пьянствующими в тавернах в обществе людишек самого низкого звания и рода занятий – вплоть до возчиков и комедиантов-лицедеев – развлекая бражников скабрезными историями, и ругаясь самыми непотребными словами, словно римские милиты на плохом постое. Некоторые из этих обнищавших иереев заходили еще дальше, за что приговаривались магистратами своих городов к публичной порке. В немногих еще не закрытых центральной или местной властью языческих храмах их еще не лишившиеся места жрецы показывались лишь в случае крайней необходимости, а о ежедневном служении «отеческим» богам и речи больше не было. К большому возмущению и негодованию верующих, дело порою доходило до того, что нерадивые жрецы, забыв слова своих священных песнопений, запинались, и даже просто умолкали, не допев их до конца. Этот бросавшийся всем в глаза упадок языческого жречества крайне отрицательно сказывался и на репутации самой языческой веры, на что горько сетовал в своих письмах севаст Юлиан. Поэтому василевсу необходимо было срочно что-то предпринять, в надежде спасти античный мир и его достойные уважения традиции, пробудив их к новой жизни.

«Хотя Юлиан с раннего детства был склонен к почитанию богов, и, по мере того, как он мужал, в нем становилась все сильнее эта потребность, (но – В. А.) из-за разных опасений он отправлял относящиеся к (языческому – В. А.) богопочитанию культы в глубочайшей тайне. Когда же исчезли всякие препятствия и он увидел, что настало время, когда он сможет свободно осуществлять свои желания, он раскрыл тайну своего сердца и издал ясные и определенные уазы, разрешавшие отрыть храмы, приносить жертвы и восстановить культы богов.» («Деяния»).

Юлиан всецело отдавал себе отчет в импульсивности своей натуры – не зря наставники учили сына Юлия Констанция остерегаться обуревавших его очень часто внезапных душевных порывов. И у него вошло в привычку обуздывать и подавлять всплески своего воодушевления занятием разумной выжидательной позиции, по известному римскому правилу «festina lente» — «поспешай не торопясь», «тише едешь – дальше будешь». Первые эдикты, касавшиеся религиозных вопросов, август-эллинист издал, вне всякого сомнения, не раньше последних дней 361 года. Это предположение соответствует поэтапной последовательности событий, перечисляемых Аммианом: 1)назначение Халидонского трибунала; 2) «Большая чистка» константинопольского придворного штата; з)издание эдиктов о веротерпимости (причем, вероятно, первоначально речь шла не об открытии закрытых предшественниками Юлиана языческих храмов, но о принятии определенных финансовых мер, ставших необходимыми вследствие возобновления языческого культа). Полный почтения к древним традициям, Юлиан поначалу ограничился объявлением, что каждый безо всяких опасений вправе возобновить и поддерживать культ стародавних «праотеческих» богов, прославивший и возвеличивший когда-то Грецию и Римскую империю. Хотя законодатель и упоминал нововведения Констанция II, а в первую очередь – Константина I (на которого Юлиан всегда возлагал единоличную ответственность за совершенный в интересах христиан и христианства «религиозный переворот», который считал роковым для судеб Римской «мировой» империи), он делал это лишь с целью подчеркнуть, что их постановления не должны восприниматься патриотами как препятствия к возобновлению благородных обычаев своих доблестных предков. От христиан им следовало ожидать ставшей чем-то само собой разумеющимся, в силу присущего «по определению» всякому нормальному человеку здравого смысла и из уважения к общему славному прошлому всех римских верноподданных, веротерпимости. Естественно, Юлиан возвратил право на существование не только официальным культам богов городских общин и посвятительным мистериям, но и весьма сомнительным практикам всевозможных магов, кудесников, составителей гороскопов, прорицателей, ясновидящих или руководителей тайных ночных жертвоприношений. Поскольку, в восприятии эллинов все эти виды «варварского», по своей сути, шарлатанства и мошенничества были также освящены традицией.