Воин-монах на престоле полностью

Тем не менее, эдикты Юлиана, разумеется, не могли быть восприняты и приняты повсюду с одинаково единодушным одобрением. В областях Римской «мировой» империи, христианизация которых началась совсем недавно – как например, в Галлии – и в которых отправление древних языческих культов никогда не прекращалась, декреты Юлиана были попросту излишними и беспредметными. Сказанное относится и к Первому, Ветхому, италийскому Риму, где август-арианин Констанций II не только не принял почти никаких ограничительных мер в отношении господствовавшего там многобожия, но и не мог скрыть своего неподдельного восхищения великолепием не потерпевшего никакого ущерба от «галилеян» Пантеона – Храма всех богов. Мало того! При своем (кажется, единственном) посещении Рима на Тибре, пользовавшегося, по старой памяти, славой «обители мирового владычества и всех доблестей», август Констанций даже лично назначил представителей нобилитета – местной староримской знати – языческими жрецами и соизволил сделать пожертвования на проведение древних торжественных церемоний, напрямую связанных с культом «праотеческих богов». Поэтому указы Юлиана о веротерпимости не возымели большого эффекта и в «священном Городе» на Тибре, по сути дела ничего не изменив в тамошних религиозных практиках и обычаях, но лишь узаконив почти не измененное христианскими гонениями на «родноверов» положение дел. В этом сходятся все авторы, от Аммиана до Симмаха:

«<…> храм Юпитера Тарпейского <…> (представлялся посетившему Рим на Тибре христианину-арианину Констанцию – В. А.) настолько выше всего другого, насколько божественное выше земного <…> Долго обсуждал он, что бы ему соорудить (в Ветхом Риме – В. А.) и решил умножить красоты города обелиском (олицетворением солнечного луча и, соответственно – атрибутом языческого бога Солнца) в Большом Цирке» (а не, скажем, христианской церковью).

Совсем иначе, чем в Первом, Ветхом, Западном Риме, обстояло дело в Риме Втором, Новом, Восточном, сиречь Константинополе. Там осуществить реформу Юлиана было одновременно и труднее, и легче. С одной стороны, число язычников в основанной равнапостольным царем Константином I столице на Боспоре Фракийском не могло быть слишком большим. Поскольку в стольном граде, резиденции благоверного августа, были расквартированы в качестве гарнизона самые проверенные и надежные войска, бдительно следившие за общественным порядком, а епископской кафедрой заведовал Евдоксий, хорошо известный при дворе церковный иерарх, как рыба в воде, ориентировавшийся во всех хитросплетениях придворной жизни, отличавшейся особой гибкостью, приспособляемостью и выдающимся умом, в Новом Риме все прошло довольно-таки гладко, без особых эксцессов. Тем не менее, несмотря на общее спокойствие, не обошлось без нескольких досадных инцидентов. Так, сохранилось сообщение церковного историка Созомена о том, что дряхлый и совсем ослепший к старости епископ-арианин Марий Халкидонский доставил августу-«толерасту» несколько неприятных мгновений. Ко времени воцарения Юлиана в самом Константинополе, если верить Созомену, не было уже ни одного языческого храма. Новых же храмов в короткий срок воздвигнуть было нельзя. Поэтому Юлиан совершил торжественное жертвоприношение, по всей вероятности, в главной базилике, предназначавшейся для прогулок и деловых бесед и украшенной равноапостольным царем Константином (!) статуей Фортуны. Ведомый за руку ребенком, слепой старец Марий, приблизившись к августу-нечестивцу, назвал его безбожником, отступником от христианства, человеком без веры. На это Юлиан ему отвечал: «Ты слеп, и не твой галилейский Бог возвратит тебе зрение». «Я благодарю Бога, – сказал старик, – за то, что он меня его лишил, чтобы я не мог видеть твоего безбожия». Юлиан промолчал на эту дерзость и продолжал жертвоприношение. Согласно другому, более позднему, историку – Иоанну Зонаре – встреча Юлиана со слепым старцем состоялась не в Константинополе, а в Халкидоне, но сути дела это не меняет…