Воин-монах на престоле полностью

Колонна в память посещения севастом Юлианом II города Анкиры (современной столицы Турции Анкары) в 362 году

Восстановление Юлианом практики кровавых жертвоприношений «праотеческим» богам могло быть связано с многократно перечитанным и прокоментированным василевсом-любомудром сочинением Ямвлиха «О мистериях», или «О таинствах», обосновывающим и оправдывающим необходимость этих жертв.

Обращаясь мысленным взором к описываемым событиям, не устаешь удивляться тому, как причудливо сочетались в образе действий Юлиана отчаянная решимость с тщательно продуманной расчетливостью. Он не мог не учитывать того, что пробуждение его эдиктами язычества непременно столкнется с ожесточенным сопротивлением. В целях эффективного противодействия этой угрозе, август, если верить Аммиану и Филосторгию, вслед за изданием своего первого эдикта позаботился о принятии еще одной важной меры, свидетельствующей, с «родноверческой» точки зрения, о его благоразумии и редкостной предусмотрительности (а с противоположной, «галилейской» точки зрения – о его недюжинном коварстве):

«Чтобы придать большую силу своим распоряжениям, он созвал во дворец пребывавших в раздоре между собой христианских епископов вместе с народом, раздираемым ересями (уважаемый читатель, вероятно, еще не забыл, что «ересь» по-гречески означает просто «мнение», как было указано выше в одном из примечаний, и потому «еретиком», в изначальном смысле этого слова, можно было счесть всякого человека, имеющего собственное мнение по какому-либо вопросу – В. А.), и дружественно увещевал их, чтобы они предали забвению свои распри и каждый, беспрепятственно и не навлекая тем на себя опасности, отправлял свою религию. Он выставлял этот пункт с тем большей настойчивостью в расчете, что, когда свобода (вероисповедания – В. А.) увеличит раздоры и несогласия (среди «галилеян» – В. А.), можно будет не опасаться единодушного настроения черни. Он знал по опыту, что дикие звери не проявляют такой ярости к людям, как большинство христиан в своих разномыслиях» («Римская история»).

Амнистия, объявленная Юлианом всем осужденным на изгнание (включая православных иерархов, сосланных при августе-арианине Констанции), связанная с провозглашением всеобщей веротерпимости, соответствовала по своем духу всему, что делал, говорил или писал Юлиан на протяжении всего своего пребывания в Константинополе. Отменяя указы об изгнании одних христиан другими, принявшем при его предшественнике, по внутрицерковным догматическим причинам, поистине пугающие масштабы, Юлиан руководствовался отнюдь не только своими хитрыми, коварными, зловещими расчетами. Нет, он стремился завоевать расположение народа и искренне желал, путем отмены мер принуждения в религиозной сфере восстановить в городах своей империи спокойствие и порядок. Он полагал, что, если дать «отеческим» богам возможность беспрепятственно творить свои благодеяния, в душах смертных снова пробудится прежнее благочестие и религиозное рвение, что приведет к воскрешению эллинизма в новом, еще небывалом величии. В этой вере севаст-философ был не одинок. Многие влиятельные ученые-греки древних городов Азии, Египта и Эллады разделяли его надежды, веря в скорое эллинское возрождение, заря которого уже забрезжила…как им в их ослеплении казалось…

Эта иллюзия распространялась повсеместно. Очень скоро на стенах общественных зданий даже основательно христианизированных городов и на мильных камнях, аналогах наших отечественных «верстовых столбов», вдоль дорог появились надписи или памятные доски и таблицы в честь государя, рожденного на благо государства, всегда непобедимого, вечного триумфатора, искоренителя преступлений прошлого, разрушителя суеверия (христианской веры – В. А.), восстановителя храмов (языческих богов) и правления в духе свободы и справедливости. Несмотря на безжалостность, с которой охваченные жаждой уничтожения враги Отступника стремились, после его гибели в бою, стереть даже малейшие напоминания о непродолжительном правлении Апостаты, археологи впоследствии обнаружили немало надписей, восхваляющих великодушного издателя эдиктов о веротерпимости во всех частях Римской империи – в Аравии и Сирии, в Магнезии у Сипила, в карийском Ясе, Пергаме в (Малой) Азии, во Фракии, Мурзе, Паннонии, Северной Италии, альпийских землях, словом – повсюду, вплоть до далекой Нумидии в Африке. Многочисленность этих надписей представляется особенно важной с учетом краткосрочности правления августа-философа.