Итак, не само появление новых технических устройств, а их широкое распространение и нахождение способов использовать их в своих целях – так называемые вторичные последствия – и создают социальную революцию, «настоящее цунами в обществе». Поэтому «речь больше не идет о создании устройств. Теперь важно, для чего люди используют эти устройства». Например, «одна и та же технология может быть использована как средство общественного контроля и как орудие протеста». Тем не менее технологическая и коммерческая основа для революции – распространение гаджетов и связывающих их сетей – тоже важна. Движущими силами этого процесса Рейнгольд называет «закон Мура (микропроцессоры дешевеют по мере роста их мощности), закон Меткафа (полезность сети прямо пропорциональна увеличению числа ее узлов) и закон Рида (мощность сети, особенно усиливающей действенность социальных сетей, возрастает даже быстрее числа различных групп людей, пользующихся сетью). Закон Мура стимулировал производство ПК… закон Меткафа стимулировал развертывание интернета, а закон Рида будет стимулировать рост мобильной и повсеместной Сети». Новые социальные формы конца XX века «выросли из предоставленной интернетом возможности устанавливать общественные связи многих со многими». Новые социальные формы XXI века разовьются на основе созданных таким образом сетей, существенно повысив их общественное значение.
Один из главных моторов новой социальной революции – гораздо бóльшая доступность гораздо большей информации друг о друге. «Каждому из нас будет дано знать, кто из соседей может купить то, что нам надо продать, и продать то, что мы желаем купить, знать, что нам необходимо знать; знать, кто желает того же рода физического или политического сближения, какого желаем и мы». Утрата приватности (наш цифровой след «обратится в целые массивы сведений о нас с вами, передаваемых нами самими на различные устройства») изменит законы и обычаи политических и гражданских сообществ. Вероятно, «правительства и корпорации станут управлять нашими привычками и убеждениями даже в большей степени, чем это доступно нынешним институтам. Вместе с тем перед гражданами откроются новые возможности объединения для сопротивления властным институтам». В целом «надзирающее государство, которого опасался Оруэлл, ничто по сравнению со всевидящей сетью, которую мы сплетаем вокруг себя». Другой важный мотор – «сетевые репутации». Прежде репутации передавались посредством молвы. Теперь в Сети создаются компьютеризированные интерактивные системы репутаций. Почему это важно? Потому что «объединения людей, от толп линчевателей до демократических партий, используют силу коллективного действия. В основе же коллективного действия лежит репутация – прошлое каждого из нас следует за нами».
Сила прозрения и предвосхищения, считает Рейнгольд, позволит нам скорректировать будущее: «степень понимания нами будущего умных толп и того, как мы видим это будущее, способна повлиять на само будущее». Угрозы, которые несут «технологии умных толп», налицо, и автор называет главные из них: угроза свободе (тотальная слежка за личностью с применением компьютеризированных систем), угроза качеству жизни (легкость и удобство интернет-связи подрывают местные соседства и локальные сообщества в экономическом и социальном отношении) и угроза человеческому достоинству («чем больше людей перепоручают все больше сторон своей жизни симбиотическому общению с машинами, тем бездушнее и бесчеловечнее мы становимся»). Развилки таковы: массовое инновационное творчество – или пассивное потребление некого нового всеобщего мета-СМИ? Сотрудничество между людьми посредством гаджетов – или господство дезинформационно-развлекательной сверхмашины? Судьба общества не предопределена технологией, а «наши свобода и качество жизни (еще) не окончательно пожертвованы во имя превращения нас в более производительный придаток всемирной машины по производству изобилия». А значит, «в ближайшие несколько лет все и решится», – писал Рейнгольд в 2002 г. Похоже, все и решилось: развилки пройдены, и совсем не в ту сторону, о которых мечтал визионер информационной эры.