Подписание мирного договора в Севре должно было завершить создание системы договоров, закреплявших победу Антанты в Первой мировой войне. С его вступлением в силу должно было прекратиться состояние войны между странами Антанты и Османской империей. Но уже ратификация договора вызывала большие трудности[658]. Согласно турецкой конституции, сделать это мог только меджлис. Но его созыв полностью исключался, так как было ясно, что ни один турок, хоть сколько-нибудь привязанный к своей стране, не проголосует за такой договор. К тому же реакция националистов последовала незамедлительно: ВНСТ сразу объявило, что считает Севрский договор несуществующим[659]. Но это не было неожиданностью для англичан. В течение многих месяцев британские представители в Константинополе, а также специалисты Военного министерства буквально засыпали свое руководство предупреждениями о том, что суровые условия мира можно будет навязать туркам только силой — фактически только путем новой войны. Но ни Ллойд Джордж, ни Керзон как будто не слышали этих предупреждений. Очевидно, им внушали некоторые надежды успехи греческих войск в Малой Азии, которые 29 августа заняли крупный город Ушак и продвигались дальше в направлении Анатолийской железной дороги. Ллойд Джордж даже питал некоторые иллюзии, что с Кемалем скоро будет покончено. Во всяком случае, так он утверждал во время переговоров по разным международным проблемам с новым итальянским премьером Дж. Джолитти[660].
Появление и усиление в Анатолии независимого центра власти было опасно для англичан не только само по себе, но и ввиду возможности установления контактов между кемалистами и правительством Советской России[661]. В Москве еще с середины июля находилась делегация BHCT, а 24 августа была завершена работа над текстом Советско-турецкого договора о дружбе[662]. Но англичане имели мало сведений о реальных возможностях кемалистов и поначалу надеялись, что ратификация договора распоряжением константинопольского правительства поставит их перед свершившимся фактом и заставит подчиниться верховной власти страны. К этому времени сторонники Кемаля контролировали почти всю Анатолию, за исключением территорий, оккупированных странами Антанты и греками. Константинопольское правительство не имело практически никакой власти за пределами своей резиденции. Оно само хорошо понимало это, если судить по предложению Дамад Ферида ратифицировать договор указом султана[663]. Де Робек писал по этому поводу в Лондон, что в случае отставки Дамад Ферида ни одно другое правительство на такую процедуру не согласится[664].
Помимо всего прочего, Высокая Порта оказалась на грани финансового краха, и спасти ее могла только помощь стран Антанты. Но, по убеждению англичан, такая помощь могла быть оказана только через посредство финансовой комиссии, предусмотренной договором. Де Робек предлагал назначить представителей держав в эту комиссию, не дожидаясь ратификации договора[665]. Сам же турецкий султан готов был скорее отречься от престола, чем работать с пронационалистическим правительством. Все это свидетельствовало о глубоком кризисе константинопольского правительства. Керзон написал на донесении де Робека: «Мне не нравится, как идут дела в Константинополе, где французы получают преимущество. Чем скорее мы будем иметь там посла, тем лучше»[666]. Назначение посла было возможно только после ратификации договора. Нам трудно судить, в чем Керзон усмотрел «преимущества», которые получают французы от продления неопределенной ситуации. Однако уже к началу октября стали проявляться разногласия между англичанами и французами относительно дальнейшей линии поведения. Французский верховный комиссар Дефранс проявлял недовольство сохранением у власти проанглийского кабинета Дамад Ферид-паши[667], а французское правительство (как, впрочем, и итальянское) игнорировало просьбы англичан о назначении своего представителя в финансовую комиссию[668]. Одним словом, французы были явно не расположены как-либо содействовать скорейшему вступлению договора в силу.
