Когда стал очевиден провал Лондонской конференции, греческие делегаты объявили о предстоящем наступлении. Поскольку об открытой поддержке греков Антантой не могло идти и речи, оптимальным выходом для Англии было провозглашение нейтралитета в греко-турецкой войне, что предотвратило бы поддержку кемалистов со стороны Италии и Франции. Нейтралитет был официально объявлен сразу после завершения конференции. Формально британское правительство не возражало против сепаратных соглашений своих союзников с Турцией[810], но многие чиновники Форин Оффиса (прежде всего временный поверенный в Афинах лорд Гренвилль и верховный комиссар в Константинополе Румбольд)[811], считали, что эти договоры противоречили Севрскому договору. Правда, имелись значительные разногласия относительно дальнейшей политики. Румбольд настаивал на соблюдении строгого нейтралитета[812], а Гренвилль рекомендовал поддерживать Грецию. Лорд Керзон в основном соглашался с Румбольдом и считал, что главной задачей Великобритании должна быть нейтрализация Проливов и удержание их под союзным (то есть английским) контролем. Ввязываться в войну на стороне греков (даже просто поддерживая их деньгами и оружием) было слишком рисковано. Гораздо выгоднее было взять на себя роль беспристрастного арбитра. Но Ллойд Джордж и лорд Гренвилль считали, что Греция при любом правительстве будет следовать английским интересам, но не сможет самостоятельно победить Турцию. Поэтому следовало поддержать Афины, согласившись на размещение греческого займа в Англии[813].
Франция тоже заняла выжидательную позицию. Бриан считал, что ни греки, ни турки не обладали тогда достаточными силами для решающей победы.
Следовательно, неизбежна определенная «стабилизация», которая оставит последнее слово за странами Антанты и позволит им сыграть роль посредника[814]. Одновременно с Лондонской конференцией в Москве происходили переговоры по заключению договора между Советской Россией и правительством ВНСТ «О дружбе и братстве», который был подписан 16 марта. К Турции отходили города Сарыкамыш, Карс, Ардаган, Артвин. Советской Армении возвращался Александрополь. Турция отказывалась от претензий на Батум, который становился порто-франко для турецкой транзитной торговли. Вопрос о Проливах должен был решаться на конференции причерноморских держав. Советское правительство признавало принципы турецкого Национального обета[815]. Подписание этого договора разрушило надежды стран Антанты использовать кемалистскую Турцию против Советской России, и, уж конечно, не могло быть и речи о включении Турции во французский «санитарный кордон». Советская Россия начала оказывать Турции широкомасштабную материальную помощь[816]. Британский Генштаб уже в мае всерьез опасался, что Красная армия может оказать поддержку туркам в операциях в Месопотамии или Северной Персии[817].
Главным итогом Лондонской конференции стало фактическое признание кемалистского правительства державами Антанты в качестве мощной и вполне самостоятельной силы, обладающей реальной властью на большей части территории страны. На Константинополь больше не возлагалась ответственность за действия Анкары, но Высокая Порта окончательно перестала восприниматься кем-либо всерьез. Контакты кемалистов с большевиками, которые не всегда проходили гладко, часто считались лишь тактическим маневром, так же как в Москве тактическим маневром считали лондонские переговоры. Кемалисты же использовали в своих интересах противоречия между заинтересованными странами, в том числе между Антантой и Советской Россией.
