В этот момент Франция добилась еще одного дипломатического успеха. В октябре 1921 года министр по делам пострадавших регионов Франции Лушер заключил с германским представителем Ратенау так называемое Висбаденское соглашение, предусматривающее непосредственное участие германских компаний в восстановлении разоренных войной районов Франции[896]. В англичан это соглашение вселило некоторое беспокойство, так как любое сближение Франции и Германии противоречило планам Лондона постоянно играть на противоречиях между ними к собственной выгоде. Анкарский договор, Висбаденское соглашение, а также завершение летом 1921 года формирования Малой Антанты[897] были в известном смысле звеньями одной цепи. Все эти события свидетельствовали о самостоятельной внешней политике Франции и ее стремлении сформировать некую систему своего политического влияния в Европе и на Ближнем Востоке. Все эти акции должны были стать и дополнительными козырями Бриана в любых переговорах с Великобританией. Таким образом, начиная с 1921 года Восточный вопрос оказался прочно вписанным в широкий контекст мировой политики.
Обстановка в Малой Азии, казалось, благоприятствовала намерениям Керзона. После Сакарьи греко-турецкая война надолго приняла позиционный характер. Греки не могли предпринять нового наступления (ресурсы Греции были уже на исходе), но еще удерживали значительную часть Анатолии. Кемалистская Турция, одержав победу ценой невероятного напряжения сил, еще не могла развить успех. Такая ситуация многим казалась тупиковой, и предложение о посредничестве представлялось вполне разумным. Но было очевидно, что время работало на турок. Каждый месяц затишья увеличивал их силы и уменьшал греческие. Поэтому Керзон спешил не упустить свой шанс.
Для начала нужно было обеспечить полную покорность Греции. В июне 1921 года она отвергла предложение о посредничестве, но после Сакарьи вынуждена была смириться и униженно просить Антанту (а вернее, Великобританию) о дипломатической и финансовой поддержке. Зная об отношении Франции и Италии к тогдашнему греческому правительству, Керзон настоял, чтобы греческая делегация во главе с Гунарисом перед приездом в Лондон посетила Рим и Париж. Греки не ждали ничего хорошего от этих визитов, но вынуждены были подчиниться. Как и следовало ожидать, Бриан принял греков весьма холодно и отказал им в какой-либо поддержке[898]. Когда делегация прибыла в Лондон, глава Форин Оффиса принял ее почти столь же неприветливо, как и Бриан. Он заявил, что турки теперь не согласны ни на какое урегулирование, которое лишало бы их Смирны, а единственно возможным решением могли быть июньские предложения союзников, при условии, что Греция полностью доверит свою судьбу заботам стран Антанты. Глава греческого МИД Балтаццис сделал оговорку, что Греция готова довериться Великобритании, но Керзон ответил, что его страна во всем едина со своими союзниками. Греческий министр вспомнил об Анкарском договоре, но получил резкую отповедь, что Франция вольна заключать договоры с турками относительно военнопленных и границ Сирии, что вовсе не затрагивает англо-французских отношений. Керзон также заметил, что в случае отказа турок принять союзническое посредничество позиции стран Антанты изменятся не в их пользу[899]. Через два дня греческие представители согласились доверить защиту своих интересов странам Антанты[900], а 2 ноября было получено известие, что это решение одобрено кабинетом в Афинах[901]. Теперь Греция официально отказывалась от проведения сколько-нибудь самостоятельной политики в турецком вопросе. Керзон, не испытывавший в отличие от Ллойд Джорджа особых симпатий к грекам, мог теперь использовать их по своему усмотрению.
