В новом письме Керзона от 25 ноября заострялось внимание на вопросе о Багдадской магистрали и о гарантиях для национальных меньшинств. Уверения де Монтилля, что сирийский участок дороги никогда не будет использован для любых действий, направленных против Великобритании, Керзону показались недостаточными, как и гарантии для национальных меньшинств, позаимствованные из договоров, подписанных некоторыми центральноевропейскими странами. По мнению Керзона, для Турции могли подойти только условия Севрского договора, предусматривавшие реституцию утраченной в годы войны собственности представителей национальных меньшинств и гораздо более жесткий контроль за их положением со стороны Лиги Наций[907]. Замысел Керзона был очевиден: выдвижение со стороны Франции этих требований, абсолютно неприемлемых для кемалистов, разрушило бы весь Анкарский договор и снова поставило бы Францию и Великобританию в равное положение по отношению к Анкаре. Во французском ответе снова повторялась мысль о том, что Анкарский договор предоставляет максимально возможные гарантии меньшинствам и никоим образом не ущемляет прав третьих стран в отношении Багдадской железной дороги[908]. Однако, несмотря на все эти разногласия, Форин Оффис всячески старался не делать их достоянием гласности. Попытка нескольких антитурецки настроенных депутатов устроить в палате общин специальные дебаты по этому вопросу была от имени правительства резко пресечена лордом-хранителем печати О. Чемберленом[909].
Для Франции Анкарский договор был не сиюминутным тактическим маневром, а продуманным актом трезвой долгосрочной политики. Отказ от него означал бы неоправданное изменение политической линии и потому был невозможен. Бриан тщательно следил за процессом его исполнения, в особенности за процессом мирной передачи территорий турецким властям[910]. Понимая неоднозначность этого договора в глазах союзников и части европейского общественного мнения, Бриан следил, чтобы туркам не достались французское оружие и боеприпасы[911], а также чтобы эвакуация французских войск из Киликии не сопровождалась массовым исходом местных армян в Сирию. Этого, впрочем, избежать не удалось[912].
Заключение этого договора было встречено во Франции с одобрением. Известный публицист Морис Перно писал: «Соглашение 20 октября есть посредственное воплощение прекрасного принципа. В тот час, когда анатолийские националисты, представляющие собой наиболее жизнеспособный и наиболее деятельный элемент турецкой нации, колебались между Европой и Азией и когда их приверженность азиатской системе, созданной Берлином и Москвой, подвергла многие европейские державы очень серьезным опасностям, долг этих держав состоял в том, чтобы использовать по отношению к туркам умеренность, чтобы удержать их от крайних намерений, которые вызовут отвращение и отчаяние. Первой встав на разумный путь, Франция вдохновлялась не только своими собственными интересами, она послужила делу всей Европы и всего мира»[913]. Далее Перно излагал свой взгляд на сущность англо-французских противоречий: «Для наших союзников было совершенно безразличным, что борьба продолжалась в Анатолии, где у них нет интересов. Для нас, напротив, каждый день войны между эллинами и турками приносил какой-то новый убыток. Железные дороги, разрушаемые воюющими сторонами, мосты и произведения искусства, которые они уничтожали, — все это было в большей своей части собственностью Франции и в остальном — залог долга, который немцы перед ней имели (то есть репараций —
Хотя Анкарский договор и сопровождавшие его письма не содержали упоминаний о третьих странах, подписание этого документа вызвало серьезное беспокойство не только в Лондоне, но и в Москве. Как мы уже говорили, одной из причин решительного поворота Франции к протурецкой политике было опасение углубления сотрудничества между Анкарой и Москвой, что трактовалось в Париже как «большевизация» Анатолии, ее попадание в советскую сферу влияния. При откровенно враждебном характере франко-советских отношений это считалось для Франции неприемлемым. В международных отношениях этого периода появилась новая тенденция — борьба Советской России и Франции за влияние в Анкаре.
