Война с продолжением полностью

Отношения Великобритании с Францией в этот момент были сложными. Их недавнее обострение во время Чанакского кризиса не прошло бесследно, а в репарационном вопросе позиции двух держав с августа так и не сблизились. Пуанкаре по-прежнему требовал от Германии предоставления «продуктивных залогов» в обмен на отсрочку репарационных платежей. В случае несогласия он угрожал оккупацией Рура и уже начал переговоры по этому поводу с Италией и Бельгией[1056]. Между тем новое консервативное правительство Великобритании начало свою деятельность с примирительного жеста по отношению к Франции. 20 октября издатель газеты The Times В. Стид направил французскому послу Сент-Олеру письмо, которое, по словам автора, было полностью одобрено Бонар Лoy и Керзоном. По словам Стида, новое британское правительство «будет честно стремиться к реальному сотрудничеству с французским правительством, в особенности по вопросам Ближнего Востока и репараций. Его желание состоит в том, чтобы избавиться от взаимного недоверия и подозрительности, накопившихся со времени перемирия». Но никаких конкретных предложений в письме не было. За эти туманные обещания англичане, очевидно, хотели добиться вполне реальной поддержки со стороны Франции в ближневосточном вопросе. 7 ноября The Times писала: «В настоящее время первым долгом правительств Великобритании, Франции и Италии является сдерживание этой новой силы (кемалистов — А.Ф.) и поддержание условий, при которых мирная конференция будет возможна. Более не должно быть даже предположения о несогласии между союзными державами, никакого разрыва в союзном фронте, который мог бы быть использован кемалистским экстремизмом для того, чтобы разрушить мир. Ставки слишком высоки. Мы надеемся, угроза войны не возникнет, если только союзные правительства будут тверды в своем сопротивлении очевидно необоснованным требованиям. Нет места взаимному соперничеству и недоразумениям в момент, когда существует настоятельная необходимость поддержания морального авторитета западной цивилизации на Востоке и, следовательно, нахождения средств для того, чтобы направить новую Турцию по безопасному и мирному пути»[1057].

И туманные предложения о сотрудничестве в Европе и на Востоке, и публичные декларации о святости общесоюзного дела преследовали одну цель — добиться французского содействия на предстоящей конференции в Лозанне. Единый союзный фронт был необходим англичанам больше, чем когда бы то ни было, так как события в Турции, Италии и в самой Англии (где происходили всеобщие выборы) вносили новые коррективы в расстановку сил. Поэтому Керзон хотел явиться на конференцию во всеоружии, заручившись поддержкой союзников и малых держав.

Через послов в Париже и Риме глава Форин Оффиса запросил Пуанкаре и Муссолини о возможной отсрочке открытия конференции, первоначально намечавшегося на начало ноября. Он указывал на необходимость предварительного обмена мнениями между союзниками[1058]. Пуанкаре сначала ответил, что задержка с началом работы конференции крайне нежелательна[1059], но 8 ноября Гардинг передал ему, что предварительное согласование позиций необходимо ввиду непомерных требований Анкары[1060]. Пуанкаре с этим согласился и через несколько дней получил из Лондона меморандум со списком вопросов, по которым необходимо было найти общую позицию. Список включал практически все проблемы, подлежавшие обсуждению на конференции. Керзон разбил эти проблемы на две группы. В первую (группа «А») входили вопросы, по которым предлагал настаивать на самой жесткой позиции. Это касалось, например, территориальных проблем (во Фракии — граница 1915, а не 1913 года, то есть передача Греции области Димотики и Карагача, передача Греции спорных островов Эгейского моря, в том числе Имброса и Тенедоса, контролировавших вход в Проливы). Керзон также настаивал на демилитаризации и полной свободе Проливов, то есть открытии их для торговых военных судов всех стран и в мирное, и в военное время. Менее важные вопросы были включены в группу «В». Так, согласие союзников по финансовым и экономическим статьям будущего договора с Турцией он считал всего лишь «желательным»[1061].