С кровати поднимаюсь, словно с голгофы. Комната разгромлённая плывет перед глазами. Лифчик болтается на люстре, отвратительно мигренозно алый. У Пупсятины белье скромное, но дико сексуальное. Гораздо более, чем кружевная тряпка, свисающая с потолочного светильника, и действующая на меня, как красная тряпка на быка. У нее… Чертова баба. Даже сейчас не отпускает, даже похмельем ее не вытравить из распухшего мозга. Сука. Наваждение какое-то. Поплыл от чужой жены. Что-то новенькое.
– Боже. Горячев, топаешь как слон, – снова простонала Лизочка. Нет, Мусенька. Да по барабану. Сейчас я попью воды, умоюсь, почищу зубы и выкину ее на хрен из моего номера в ее мир. Пусть валит домой, шляется по салонам красоты, жрет шампансмкое с обеда в пафосных рюмошных. Пошла в жопу, короче. Надо просто прийти в себя и выгнать надоеду навсегда.
И я даже почти успеваю дойти до двери в ванную комнату, когда слышу что в коридоре что-то происходит. И голос оттуда несется… Твою мать. Какого хрена происходит? Там Мишаня бубнит что-то, но я слышу только измученно властное контральто Пупсятины. Допился. Уже слуховые галлюцинации начались.
– Дамочка, барин спит. Не велел никого впускать, – Мишаня дурак. Какой к херам барин? Что он несет? Вроде не с ним я вчера отдавался греху алкоголизма? Совсем все очумели вокруг.
– Он меня ждет, – прозвенела голосом Пупсятина. Я? Жду? Черт, неужели… – Я обещала, что приду сегодня. Я… Уйдите с дороги. Вы вообще понимаете, кто я?
– Я понимаю, но впустить не могу. Простите. Вы подождите в холле, шеф спустится к вам.
Вот сейчас молодец, Миша. У меня Лизочка под одеялом. А она пришла. И когда я успел ее позвать, и…
– Да, конечно, – соглашается госпожа Райкова, невидимая мне, но я буквально вижу ярость в ее глазах раскосо-зеленых, и как морщит она нос свой недовольно. Злится она. Она…
– Куда, – прорычал Мишаня за дверью, которая вдруг распахнулась с такой силой, что ударила меня по лбу. И я только теперь осознаю, что все это время простоял согнувшись возле воротины, как какой-нибудь дурак. Мишаня лох. Я набрал в охрану не профи, а додиков, которых любая баба обведет вокруг пальца. Доберется до моего тела комиссарского и хлопнет, как муху дверью в разламывающийся и без того лобешник.
– Босс, она как ведьма. Просто…
Я смотрю на Риту, ноздри которой раздуваются, как у злой кобылки, держусь за пострадавшую черепушку и вообще не слышу Мишаниных оправданий. Она похожа сейчас на воинственную амазонку. И черт меня раздери, если у меня под халатом не начинается восстание большого змея, прости господи. – Прелестно, – хмыкнул я. Выгляжу конечно как дурак. Сто лет не чувствовал себя таким идиотом. Никогда не чувствовал. – Какими судьбами сама первая леди этой забытой богом дыры, снизошла до несчастного бедного олигарха?
– Бедный олигарх? Послушайте, я пришла сказать, что ваши ночные экзерсисы… Короче, сделайте одолжение. Оставьте меня в покое, и… не стоит лазить в мой дом через забор. Вы меня компрометируете.
– Я лазил через забор? – о да. Я оглушен, даже контужен.
– Да, с гитарой, – выдохнула эта странная женщина.
– Я пел?
– Собирались.
– Надеюсь не про звезду собирался? – о боже. Я совершенно рехнулся. Я… Я про звезду не пел уже… С тех пор как потерял свою звезду. И не напивался я столько же. Это пугает.
– Про нее, – нет, она не отчитывать меня приехала. Она сопит так громко, и грудь под тонкой водолазкой ее ходит ходуном. Мишу я сейчас готов убить, что он отирается рядом. Я ее хочу. Я ее… – Послушайте, я приехала… Не знаю зачем приехала. Точнее знаю. Я хотела…
– Миша, пошел вон, – прорычал я, совершенно очумев от ее близости. Она пахнет сладким яблоком. Она… Борюсь с желанием сграбастать эту ведьму, и…
– Босс, может вам в мой номер переместиться для разговора? – прежде чем исчезнуть вякнул мой водила. Я дурак и идиот. Он прав. Нужно увести отсюда эту женщину, чтобы не замарать вот этот вот миг своей дурью.
– Рита, давайте и вправду…
– Милый, кто там? Ты с кем разговариваешь? Я заждалась, – Мусечка, точно, она, выплывает из спальни. Из одежды на ней только трусишки состоящие из ниток и чулки пристегнутые к пояску. Без стыда или каких то моральных устоев. Сука, как я сейчас ненавижу ее, себя, чертов мир вокруг. И взгляд Пупсятины я ненавижу. Потому что смотрит она на меня с таким презрением, что хочется сдохнуть.
– Простите, Василий Георгиевич, – кривит она губы в улыбке. – Мы все обсудили, оставьте меня и мою семью в покое. И…
– Что?
– Меня от вас тошнит, – хмыкнула Райкова. Развернулась резко на каблуках, покачнулась. Мне показалось, что она вот-вот упадет. Я даже дернулся вперед, чтобы подхватить ее. Но нет. Пошла по коридору гордо, с видом королевы.
– Кто это был? – пропела за моей спиной шлюшка, которую я ненавижу. – Ты у меня шалун, дорогой?
– Пошла вон, – простонал я. Голову заломило со страшной силой. Гребаные бабы. Одни беды от них.