Он встрепенулся, но мне хотелось его немного помучить. Только доев завтрак, я взяла карту достопримечательностей Гонконга. Город состоял из множества больших и маленьких островов, каждый из которых сулил разнообразные развлечения.
— Вот, — я ткнула в остров под названием Лантау, — канатная дорога — это что такое?
— Небольшие кабинки двигаются по канатам с берега острова в самую гору. Не так давно люди изобрели, раньше ходили по каменистой тропе пешком. Считалось благодатью самостоятельно добраться до Будды на вершине горы.
— Туда-то нам и нужно.
Мы переместились к канатной станции. Я не знала, спрятано ли зеркало на вершине или где-то по пути, но во сне я видела дорогу в одну сторону, поэтому Эол купил билеты и мы заняли одну из кабинок. Она медленно плыла над холмами, проливом и лесом. Внизу виднелась мощёная тропинка.
— Пока ты ищешь Коити, а я не рассказываю про бывшую напарницу, мы не можем доверять друг другу. Без доверия не получится сражаться в полную силу.
— Тебя заботит только война. — Я покачала головой.
— Это неправда. — Эол глядел вдаль. — Я лишь хочу мирной жизни. — Он снова замолчал, точно собираясь с духом. — Мы с Алисией жили на Тростниковой Равнине и были напарниками здесь, пока один из Лун не переманил её к себе.
Голос звучал глухо и горько. Никогда прежде я не слышала таких ноток в его речи. Никогда прежде не испытывала таких противоречивых чувств.
— Не знаю, что он пообещал, но Алисия изменилась. Она не водила его в наш мир, но наверняка что-то рассказывала. С тех пор Луны ещё сильнее жаждут увидеть Тростниковую Равнину. Я вспоминаю годы, когда мы не думали о войне, лишь путешествовали и накапливали знания. Это была мирная и счастливая жизнь.
— Пока не появился Хару-сан?
— Это был не он, а его прадедушка. Люди не живут так долго. Потом появилась Кая и сказала, что собирает армию.
— Это ведь было очень давно? Значит, ты слукавил, когда сказал, что нас свела случайность. Ты долго был без напарницы.
Он странно взглянул на меня.
— Я не был готов. Много лет я ни с кем не говорил о ней. Только Кая знает.
— И Хару-сан?
Эол повёл плечами, мол, не знаю, если она ему рассказала.
— Не понимаю, как человек, с которым ты жил вместе много лет, мог так резко переметнуться к другому?
— Не все обладают такой преданностью, как ты, Миюки. На самом деле я восхищаюсь тем, как ты ищешь Коити… и завидую.
Сердце заболело от грусти и жалости. Мне хотелось защитить Эола, чтобы больше никогда ему не пришлось страдать. Пообещать, что у него снова будет уютный дом, любимый человек, безопасность. Но я не могла пообещать, что перестану искать Коити.
— Ты веришь, что обретёшь счастье, когда закончится война?
— Я обрету свободу и покой. Большего мне не нужно.
Я вспомнила слова дракона.
— Ты думаешь, когда Порядок победит, Алисия вернётся на Тростниковую Равнину, а Хару-сан останется навсегда заперт здесь?
— Нет! Нет… мы давно чужие. Я хочу жить дальше. В привычном мире, ни с кем больше не сражаясь, не превращаясь, не болтаясь по свету.
Помолчав, я сказала:
— Ты заблуждаешься. Такой мир уже не будет для тебя привычным.
Мы вышли из кабины канатной дороги на площадь, где стояли большие ворота, бродили туристы и коровы. Кто-то разбил цветник. Бронзовую статую Будды было видно издалека, но мне казалось слишком простым и очевидным, если бы зеркало оказалось там. И всё же мы с Эолом прошли последнюю часть пути — двести шестьдесят восемь ступеней к статуе, восседающей на цветке лотоса.
Наверху толпились люди, подножие статуи украшали цветы, с возвышения открывался невероятный вид на бухту. Бледно-синяя, затуманенная голубоватой дымкой, вода совсем не отражала солнечный свет. Я видела канатную дорогу, зелёные заросли. Воздух здесь, наверху, был совсем другой, наполненный пыльцой, сухой и разрежённый.
Я не чувствовала ничего необычного: ни артефакта, ни других людей. Время само по себе текло здесь иначе, поднималось ввысь, над тонкими перьевыми облаками, и словно оценивало человеческие жизни. Над холмами царила тишина. Это они называли Порядком — безмолвие, окутавшее мир?
Мы осмотрели музей внутри, а когда вышли, среди цветов белел конверт с моим именем. Я осторожно взяла его и вытащила записку: «С каждым взглядом лишь дороже сердцу бронза твоего лица».
— Стихи? О чём это? — Я протянула бумажку Эолу.
— О Будде. Статуя из бронзы. Мы стоим у его ног, и лица почти не видно. Кто-то хочет, чтобы мы спустились и отошли подальше.
— Ловушка?
— Наверняка.
— И что делать? Думаешь, если бы они уже получили зеркало, то стали бы с нами играть?
— Давай всё-таки осмотримся внизу, — нахмурился Эол.
Мы прошли по прогретым солнцем каменным ступеням, обошли сад вдоль домов, в которых жили монахи. Мы устали и изнемогали от жары, когда Эол заметил второй конверт — с его именем, — закреплённый на деревянном указателе к пляжу. В нём было чуть больше текста: «Будто лев рассвирепев, сердце стучит, разрывается. Лишь птица нежности усмирит его».
— Думаю, это почерк Алисии, — произнёс он. — Она любит стихи и драму.
— Что она пытается сказать?
